EXISTENTIAL PSYCHOTHERAPY 20 страница

Джон Хинтон (John Hinton) сообщает о некоторых интересных и релевантных исследовательских данных37. Он изучал шестьдесят па­циентов с терминальным раком и оценивал корреляцию их мировос­приятия (включая "ощущение удовлетворения, или самореализации в жизни") с их чувствами и реакциями в процессе смертельного за­болевания. Ощущение удовлетворения жизнью оценивалось на ос­нове интервью с пациентом и его супругом. Чувства и реакции в про­цессе смертельного заболевания оценивались на основе интервью с пациентами и измерения по шкале, выполнявшегося средним меди­цинским персоналом и супругами пациентов. Данные показали, что в значительной степени "когда жизнь воспринималась как удовлет­ворительная, умирать было не столь неприятно... Меньшая удовлет­воренность прошедшей частью жизни сопровождалась более тяжелым взглядом на болезнь и ее исход. Чем ниже была удовлетворенность жизнью, тем выше, депрессия, тревога, агрессия, общее беспокой­ство по поводу болезни и качества медицинского обслуживания.

При поверхностном взгляде может показаться, что следовало ожидать противоположного: неудовлетворенным и разочарованным естественно было приветствовать убежище, даруемое смертью. На самом деле все наоборот: если есть чувство реализованности, ощуще­ние, что жизнь прожита хорошо, то смерть представляется не такой ужасной. Ницше в своем характерном гиперболическом стиле зая­вил: "То, что стало совершенным, все, что созрело, — хочет уме­реть. Все, что незрело, хочет жить. Все, что страдает, хочет жить, чтобы стать зрелым, полным радости и жажды — жажды того, что дальше, выше, ярче"38.

Несомненно, эта идея дает терапевту опору! Если он сможет по­мочь пациенту испытать большую удовлетворенность жизнью, значит, он сумеет ослабить чрезмерную тревогу. Конечно, здесь присутству­ет некий замкнутый круг: именно вследствие чрезмерной тревоги смерти индивид живет ограниченной жизнью — жизнью, посвящен­ной в большей мере безопасности, выживанию и облегчению стра­дания, чем росту и самореализации. Сэрлз формулирует ту же ди­лемму: "Пациент не может смотреть в лицо смерти, пока не является целостной личностью, однако лишь глядя в лицо смерти он может стать по-настоящему целостной личностью". Проблема (особенно кри­тическая, по мнению Сэрлза, для шизофренических пациентов) заключается в том, что "тревога, связанная с конечностью жизни, слишком велика, чтобы прямо иметь с ней дело, не имея поддержки в виде знания себя как целостной личности... Личность не может вынести конфронтацию с неизбежностью смерти, если не имеет опы­та полноты жизни, а шизофреник никогда не жил полно"39.



Однако опора существует. Терапевт не должен испытывать бла­гоговейный страх перед прошлым. Совершенно не обязательно про­жить сорок лет полной, интегрированной жизнью, чтобы компен­сировать предыдущие сорок лет призрачного существования. Ивана Ильича из рассказа Толстого конфронтация со смертью привела к эк­зистенциальному кризису, и за несколько дней, которые ему остава­лось жить, он пережил трансформацию, позволившую ему ретрос­пективно наполнить смыслом всю свою жизнь.

Чем меньше удовлетворенность жизнью, тем выше тревога смер­ти. Этот принцип ярко иллюстрируется случаем одного из моих па­циентов, Филиппа, пятидесятитрехлетнего весьма успешного менед­жера. Филипп всегда был закоренелым трудоголиком; он работал от шестидесяти до семидесяти часов в неделю, вдобавок каждый вечер приходил домой с портфелем, доверху набитым материалом для ра­боты; недавно в течение двух лет он работал на восточном побережье, на уик-энды уезжая домой на западное побережье. Его удовлетво­

ренность жизнью был невелика: работа давала ему стабильность, но не доставляла удовольствия. Он работал не потому, что хотел, а по­тому что должен был работать, чтобы ослабить тревогу. Он почти не знал свою жену и детей. Много лет тому назад у его жены была вне­брачная связь, и он так и не простил ей — не столько из-за самой любовной связи, сколько из-за того, что ее роман и его страдание по этому поводу были серьезной причиной, отвлекающей его от ра­боты. Его жена и дети тяжело переносили отчуждение, но он ни­когда не пытался воспользоваться этим резервуаром любви, жизнен­ной удовлетворенности и смысла.

Потом наступила катастрофа, лишившая Филиппа всех его защит. Его компания из-за серьезного спада в аэрокосмической индустрии обанкротилась и была поглощена другой корпорацией. Филипп вне­запно оказался безработным и, в силу своего возраста и высокого служебного статуса, — без шансов найти работу. У него развилась тяжелая тревога, и на этой стадии он обратился за психотерапевти­ческой помощью. Сначала тревога была полностью сконцентрирована на теме его работы. Филипп был полностью поглощен мыслями о работе. Регулярно просыпаясь в 4 часа утра, он часами лежал без сна, думая о работе: как сообщить новость своим подчиненным, в каком порядке лучше постепенно сокращать свой отдел, как выразить свой гнев по поводу обращения с собой.

Филипп не мог найти новую работу, и по мере приближения пос­леднего рабочего дня его охватывало неистовство. Постепенно в про­цессе терапии мы отсоединили его тревогу от беспокойства о работе, за которое она цеплялась, как рак-отшельник за свою актинию. Стало понятно, что Филипп испытывает значительную тревогу смерти. Ночами его преследовал сон, в котором он ходил кругами по самому краю "черной дыры". В другом пугающем повторяющемся снови­дении он шел по узкому гребню обрывистой дюны на морском побе­режье и терял равновесие. Неоднократно он просыпался от этого сна, бормоча: "Я не удержусь здесь". (Его отец был моряком и утонул до рождения Филиппа.)

У Филиппа не было острых финансовых проблем: ему полагалось щедрое выходное пособие, к тому же недавно полученное большое наследство обеспечивало материальную стабильность. Но время! Как использовать время? Ничто не имело для Филиппа большого значе­ния, и он погрузился в отчаяние. Затем однажды вечером произо­шел серьезный инцидент. Он не мог уснуть и примерно в 3 часа ночи спустился вниз почитать и выпить чашку чая. Услышав шум из окна, подошел к нему и оказался лицом к лицу с огромным мужчиной в маске-чулке. Уже после того, как его испуг и смятение утихли, по­

лиция уехала и поиски прекратились, Филиппа охватила подлинная паника. Ему в голову пришла мысль, которая ошеломила его и зас­тавила содрогнуться: "С Мэри и детьми могло что-то случиться". Когда во время нашего терапевтического часа он описал этот инци­дент, свою реакцию и свою мысль, я, вместо того чтобы успокоить, напомнил ему, что что-то обязательно случится с Мэри и с детьми, так же как с ним самим.

Какое-то время Филипп чувствовал неустойчивость и ошеломле­ние. Его обычные системы отрицания вышли из строя: его работа, его исключительность, его претензия на триумф, его ощущение не­уязвимости. Так же, как он смотрел в скрытое маской лицо граби­теля, теперь он смотрел, вначале неуверенно, а затем все более твер­до, в лицо некоторым фундаментальным жизненным фактам: пус­тоте, неумолимому ходу времени и неизбежности смерти. Эта кон­фронтация дала Филиппу ощущение безотлагательности, и он напря­женно работал в терапии над тем, чтобы вернуть себе некоторое удов­летворение и смысл в жизни. Мы особо сосредоточились на теме близости — важного источника жизненного удовлетворения, оставав­шегося неведомым ему.

Филипп так полагался на веру в свою исключительность, что его безумно страшила перспектива увидеть (и показать другим) свою бес­помощность. Я убеждал его говорить правду всем интересующимся: он остался без работы и испытывает трудности в том, чтобы найти новую, — и отслеживать при этом свои чувства. Вначале он в ужасе шарахался от этой задачи, но постепенно понял, что, открывая свою уязвимость, он обретает путь к близости. На одной сессии я предло­жил ему послать свое резюме моему другу, президенту компании в родственной области, у которого могло бы быть для него место. Филипп поблагодарил меня, вежливо и официально, но сев в свою машину, "заплакал как младенец" впервые за тридцать пять лет. Мы много говорили об этих слезах — что они значили, какие чувства были связаны с ними и почему он не мог плакать передо мной. В то вре­мя как он учился принимать свою уязвимость, его ощущение общно­сти, вначале со мной и затем с его семьей, углублялось. Он достиг близости с другими, какой никогда не знал прежде. Его отношение ко времени разительно изменилось: он уже не видел во времени вра­га, которого надо не замечать или убивать. Теперь, когда свободное время шло день за днем, Филипп начал смаковать его и наслаждать­ся им. Он также познакомился с иными, давно пребывавшими в спячке частями собственной личности и впервые за многие десяти­летия позволил некоторым своим творческим импульсам выразиться в живописи и литературе. Проведя восемь месяцев без работы, Фи­

липп получил новую и непростую должность в другом городе. На нашей последней сессии он сказал: "За последние несколько месяцев я побывал в преисподней. Но знаете, что я вам скажу: как бы это ни было ужасно, я рад, что не нашел работу сразу же. Я благодарен, что вынужден был пройти через все это". Филипп осознал: жизнь, посвященная сокрытию реальности, отрицанию смерти, ограничи­вает себя и в конечном счете омертвляет сама себя.

Десенсибилизация* к смерти

Еще одна концепция, на которую терапевт может опереться, имея дело с тревогой смерти, — концепция "десенсибилизации". "Десен­сибилизация к смерти" — вульгарное выражение с уничижительным оттенком, поскольку в нем глубочайшее человеческое беспокойство бок о бок соседствует с механистической техникой. Однако при об­суждении терапевтических методов работы с тревогой смерти подоб­ных выражений трудно избежать. Имеется в виду, что при неоднок­ратном контакте человек может привыкнуть к чему угодно, даже к умиранию. Терапевт может помочь пациенту справляться с тревогой смерти методами, сходными с теми, которые он использует для пре­одоления любой другой формы страха. Он снова и снова помещает пациента в ситуации, когда тот испытывает свой страх в уменьшен­ных дозах. Он помогает пациенту манипулировать объектом страха и пристально изучать его со всех сторон.

Монтень отдавал себе отчет в этом методе, когда писал:

"Мне представляется, однако, что существует путь, по­зволяющий нам познакомиться со смертью и до некоторой степени ее испытать. Мы можем получить собственный опыт смерти, если не полный и совершенный, то по край­ней мере не бесполезный, и это сделает нас более защи­щенными и уверенными. Нам не добраться до самой кре­пости смерти, но мы можем приблизиться к ней, разве­дать местность; если сам ее форт нам недоступен, то мы в состоянии хотя бы увидеть и освоить подступы к нему"40.

За годы работы с группами раковых пациентов я множество раз ви­дел десенсибилизацию. Пациент снова и снова приближается к своему страху, пока постепенно тот не ослабевает просто потому, что стано-

"Десенсибилизация — уменьшение чувствительности к чему-либо путем его повторного применения.

вится знакомым. Многим пациентам помогает обезвредить смерть мо­дель, установленная другими пациентами и терапевтами, — будь то твер­дость, напряженное стоическое принятие или невозмутимость.

Базовый принцип бихевиорального способа уменьшения тревоги заключается в том, что индивид подвергается воздействию стимула, вызывающего страх (в тщательно калиброванных объемах), пребывая в психологическом состоянии и условиях, специально направленных на замедление развития тревоги. Эта стратегия использовалась в груп­повой терапии. Групповая сессия часто начиналась (и заканчивалась) каким-либо снижающим тревогу медитативным или мышечно релак- сирующим упражнением; каждый пациент находился среди других, страдающих той же самой болезнью; участники группы доверяли друг другу и чувствовали, что их полностью понимают. Градуировка под­верженности стимулу выражалась в одном из рабочих правил груп­пы, согласно которому каждый член группы мог продвигаться с соб­ственной скоростью, и никого не понуждали к более интенсивной кон­фронтации, чем он хотел.

Другой полезный принцип контроля тревоги — ее расчленение и анализ. Чувство животного катастрофического ужаса обычно состоит из многих компонентов страха, доступных рациональному анализу. Может оказаться полезным побудить пациента (как обычного психо­терапевтического клиента, так и умирающего) исследовать свой страх и вычленить все его отдельные компоненты. Многие люди перед ли­цом смерти испытывают подавляющее чувство беспомощности, и груп­пы умирающих, с которыми я работал, действительно посвящали значительное время нейтрализации этого источника мощного страха. Главная стратегия состоит в том, чтобы разделить дополнительные чувства беспомощности и подлинную беспомощность, обусловленную встречей с неизменимой экзистенциальной ситуацией. Я был свиде­телем тому, как умирающие возвращали себе ощущение власти и кон­троля, взяв в свои руки управление теми аспектами своей жизни, которыми можно было управлять. Например, пациент в силах изме­нить свой стиль взаимодействия с врачом: он может настоять на том, чтобы его полностью информировали о его болезни или допускали к участию в принятии важных решений, касающихся лечения. Он мо­жет сменить врача, если не удовлетворен теперешним. Некоторые пациенты становятся социально активными. Другие используют свою возможность выбора, с восторгом обнаруживая, что могут решить не делать то, чего они не хотят делать. Третьи, убежденные, что новые пути управления психологическим стрессом окажут воздействие на ход их заболевания, серьезно включаются в психотерапию. Наконец, когда все остальное кажется вышедшим из сферы личного контроля,

у нас еще остается власть контролировать свою позицию по отноше­нию к собственной судьбе — реконструировать то, что невозможно отрицать.

Другие компоненты страха — это страх перед болью умирания, страх посмертного существования, страх неизвестности, беспокой­ство за семью, страх за свое тело, чувство одиночества, регрессия. В западной культуре, ориентированной на успех, смерть любопыт­ным образом приравнивается к неудаче. Каждый из этих составляю­щих страхов, исследованный рационально и отдельно, является ме­нее пугающим, чем все вместе. Каждый связан с очевидно трудно­переносимым аспектом умирания; однако ни по отдельности, ни в сочетании они не должны с неизбежностью вызывать катастрофичес­кую реакцию. Следует заметить, однако, что многие пациенты, ко­торым я предлагал проанализировать их сильные страхи, связанные со смертью, обнаруживали, что дело не в чем-либо из вышеназван­ного, а в чем-то примитивном и не укладывающемся в слова. В бес­сознательном взрослого живет иррациональный ужас маленького ре­бенка: смерть переживается как злая, жестокая, увечащая сила. Вспомним кошмарные детские фантазии о смерти, описанные в главе 3, в которых выражены более устрашающие представления о смер­ти, чем у зрелого взрослого человека. Эти фантазии не в меньшей степени, чем эдиповы или кастрационные страхи, являются атавис­тическими довесками, разрушающими взрослую способность распоз­навания реальности и ответного реагирования. Терапевт работает с этими страхами так же, как с другими искажениями реальности: он стремится выявить их, прояснить и рассеять эти призраки прошлого.

Десенсибилизация к смерти: эмпирические данные

В нескольких публикациях (все они являются докторскими дис­сертациями по психологии) описываются мастерские по сознаванию смерти, где применялись многие из вышеописанных методов десен­сибилизации к смерти и оценивались количественные изменения тре­воги смерти. Об одном восьмичасовом марафоне — состоявшем из обсуждения темы смерти, просмотра кинофильма о смерти, направ­ленного фантазирования (в состоянии глубокой мышечной релакса­ции) каждого члена группы о своем смертельном заболевании, смер­ти и похоронах — сообщается, что восемь участников этого экспери­мента (по сравнению с внегрупповой контрольной выборкой) "ре­организовали свои представления о смерти", меньше прибегали к отрицанию в конфронтации с собственной смертью и, согласно про­

веденному через восемь недель проверочному тестированию, имели более низкие показатели тревоги смерти. В послегрупповых интер­вью некоторые испытуемые спонтанно заявили, что мастерская по­служила для них катализатором жизненных изменений в других об­ластях жизни. Например, один из них, алкоголик, рассказал, что группа оказала на него огромное воздействие: он решил, что не же­лает умирать унизительной смертью алкоголика и стал полностью воз­держиваться от спиртного41.

Другая сходная программа десенсибилизации к смерти, SYATD ("формирование ваших позиций по отношению к смерти") привела к снижению страхов смерти (измерявшихся с помощью двух шкал ма­нифестной тревоги смерти)42. Мастерская "смерти и самораскрытия" вызвала повышение тревоги смерти, но также усиление чувства смысла жизни43. Результаты других программ проявились в снижении тре­воги непосредственно после мастерской с возвратом по прошествии четырех недель к уровню, который был перед проведением мастерс- кой44. Наконец, шестинедельный образовательный курс на тему смер­ти для медицинских сестер не изменил тревогу смерти сразу же, но дал о себе знать достоверным ее снижением четыре недели спустя45.

Смерть — лишь один компонент человеческой экзистенциальной ситуации, и работа над сознаванием смерти составляет лишь одну грань экзистенциальной терапии. Чтобы прийти к полностью сбалан­сированному терапевтическому подходу, мы должны исследовать зна­чение в терапии каждого из остальных конечных факторов. Смерть помогает нам понять тревогу, дает динамическую структуру, из ко­торой мы можем исходить в своих интерпретациях, и служит источ­ником пограничного опыта, способствующего грандиозному сдвигу точки восприятия. Каждый из прочих конечных факторов, к кото­рым я сейчас обращаюсь, составляет отдельный аспект всеобъемлю­щей психотерапевтической системы: свобода помогает нам понять принятие ответственности, преданность изменению, решению и дей­ствию; изоляция проясняет роль отношений; что же касается бессмыс­ленности, то она обращает наше внимание на принцип обязательства.

Часть II. СВОБОДА

В разделе, посвященном концепции смерти в психотерапии, я высказывал мысль о том, что клиницисту данный текст покажется чем-то чуждым, но странно знакомым: "чуждым" потому, что эк­зистенциальный подход нарушает традиционные классификации и группирует клинические наблюдения по-своему; "знакомым" — по­тому, что опытный клиницист интуитивно понимает важность и вез­десущность концепции смерти. "Чуждое, но странно знакомое" — этот эпитет не меньше подходит и к содержанию настоящего разде­ла. Хотя в психотерапевтическом словаре понятие свободы отсутству­ет, в теории и практике всех традиционных и новаторских видов те­рапии оно совершенно незаменимо. В порядке иллюстрации приве­ду некоторые терапевтические фрагменты, встретившиеся мне на протяжении последних нескольких лет.

• Терапевт спрашивает пациентку, заявляющую, что ее поведе­ние контролируется ее бессознательным: "Чье это бессознательное?"

• У ведущего группы есть "не-могущий" колокольчик, в который он звонит всякий раз, когда член группы говорит "Я не могу". Па­циенту предлагается отказаться от сказанного и затем вновь сказать свою фразу, употребив "Я бы не хотел" вместо "Я не могу".

• Пациентка, запутавшаяся в весьма саморазрушительных отноше­ниях, заявляет: "Я не могу решить, что мне делать. Я не в состоянии заставить себя прекратить отношения, но мечтаю застать его в посте­ли с другой женщиной, чтобы я наконец-то смогла уйти от него".

• Мой первый супервизор, ортодоксальный фрейдистский анали­тик, твердо верящий в фрейдовскую детерминистскую модель пове­дения, сказал мне двадцать лет назад во время первой встречи: "Цель психотерапии — привести пациента к той точке, где он сможет сде­лать свободный выбор". Тем не менее, я не припоминаю, чтобы в течение более чем пятидесяти супервизорских сессий он сказал еще хоть одно слово о "выборе", который сам же объявил целью терапии.

• Многие терапевты вновь и вновь предлагают пациентам менять фигуры речи и "присваивать" то, что с ними случается. Вместо "он

пристает ко мне" — "я позволяю ему ко мне приставать"; вместо "мой ум так устроен, что перескакивает с темы на тему" — "когда я чув­ствую себя травмированным и мне хочется плакать, я защищаю себя спутанностью мыслей".

• Терапевт попросил сорокапятилетнюю пациентку провести диа­лог со своей покойной матерью и в процессе его несколько раз по­вторить следующее предложение: "Я не изменюсь, пока не изменит­ся твое обращение со мной в то время, когда мне было десять лет".

• Об Отто Уилле, легендарном терапевте, сообщается, что он пе­риодически прерывал бесконечные размышления сильно скованного пациента с навязчивостями, высказывая предложения типа: "Послу­шайте, почему бы вам не сменить имя и не переехать в Калифорнию?"

• В 5 часов вечера сексуально компульсивный мужчина прилетел в город, где на следующее утро должен был выполнять профессио­нальные обязанности. Прямо из аэропорта он начал торопливо об­званивать знакомых женщин, чтобы назначить на этот вечер интим­ное свидание. Увы! Все уже кому-то что-то пообещали. (Разумеет­ся, он с легкостью мог бы позвонить им за несколько дней или даже недель.) Его реакцией было облегчение: "Слава Богу, теперь я смогу сегодня ночью почитать и выспаться, чего я на самом деле и хотел".

Эти виньетки могут произвести впечатление попурри из бездум­ных высказываний пациентов и хитроумных уловок самоуверенных те­рапевтов. Однако, как я позже продемонстрирую, все они объеди­нены тем, что связаны с концепцией свободы. Более того, хотя эти истории с виду весьма легкомысленны, они отражают отнюдь не лег­ковесные заботы. В каждой из них при надлежащем рассмотрении обнаруживается смысл, уводящий в сферу экзистенциального. Каж­дая высвечивает определенный взгляд на тему свободы, каждая мо­жет служить исходной точкой для обсуждения какого-либо терапев­тически релевантного аспекта свободы.

Для философа слово "свобода" имеет широкие личностные, со­циальные, моральные и политические импликации, соответственно включая в себя обширное пространство. Более того, это понятие вызывает интенсивные споры: философские дебаты на тему свободы и причинности не прекращаются две тысячи лет. На протяжении веков концепция абсолютной свободы неизменно вызывала ожесточенный протест, поскольку вступала в конфликт с господствующим мировоз­зрением: вначале — с верой в божественное провидение, впослед­ствии — с научными законами причинности; еще позже — с гегель­янским взглядом на историю как на осмысленное продвижение, с

марксистскими и фрейдистскими детерминистскими теориями. Од­нако в этом разделе, так же как везде на страницах настоящей кни­ги, я буду рассматривать лишь аспекты свободы, имеющие важное значение для повседневной клинической практики, а именно: в гла­ве 6 — свободу индивида в творении собственного жизненного пути, в главе 7— свободу индивида желать, выбирать, действовать и — са­мое важное с точки зрения целей психотерапии — меняться.

6. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Слово "ответственность" имеет много оттенков значения. Надеж­ного, заслуживающего доверия человека мы называем "ответствен­ным". "Ответственность" подразумевает также подотчетность — юри­дическую, финансовую или моральную. В сфере психического здо­ровья под "ответственностью" имеют в виду способность пациента к рациональному поведению, а также моральные обязательства тера­певта перед пациентом. Хотя каждый их этих смыслов имеет то или иное отношение к нашей теме, здесь я употребляю слово "ответствен­ность" в одном специфическом смысле — в том же самом смысле, что и Жан-Поль Сартр, когда он писал, что быть ответственным значит быть "неоспоримым автором события или вещи"1. Ответ­ственность означает авторство. Осознавать ответственность — значит осознавать творение самим собой своего "я", своей судьбы, своих жизненных неприятностей, своих чувств и также своих страданий, если они имеют место. Никакая реальная терапия невозможна для пациента, не принимающего такой ответственности и упорно обви­няющего других — людей или силы — в своей дисфории.

Ответственность как экзистенциальная проблема

Каким образом ответственность оказывается экзистенциальным фактором? Экзистенциальная природа смерти самоочевидна: смерт­ность и конечность являются несомненными свойствами существова­ния. Но экзистенциальный аспект ответственности и воли, о кото­рой речь пойдет в следующей главе, не столь ясен.

На самом глубоком уровне ответственность объясняет существо­вание. Я понял это много лет назад благодаря одному незатейливо­му переживанию, однако столь мощному, что оно по сей день оста­ется живым и ярким для меня. Я в одиночестве плавал с аквалангом в теплой, пронизанной солнцем, чистой воде тропической лагуны и испытывал, как часто испытываю, находясь в воде, ощущение глу­бокого удовольствия и уюта. Я чувствовал себя как дома. Тепло воды, красота кораллового дна, сверкающие серебристые гольяны,

неоново-яркие коралловые рыбы, величественные морские ангелы*, мясистые анемоны, эстетическое наслаждение от плавного скольже­ния и прорезания воды — все это вместе создавало ощущение под­водного рая. А потом, по причинам, так и оставшимся мне непо­нятными, у меня произошло радикальное смещение точки отсчета. Я внезапно осознал, что ни одно из существ, окружающих меня в воде, не разделяет мое ощущение уюта. Морские ангелы не знают, что они прекрасны, гольяны не знают о своем сверкании, коралло­вые рыбы — о своей яркости. Если уж на то пошло, черные иголь­чатые морские ежи и лежащий на дне мусор (который я старался не замечать) понятия не имеют о своем безобразии. Домашность, уют, время радости, красота, приветливость, комфорт — всего этого на самом деле не существовало. Все переживание сотворил я сам! Я мог бы скользить по воде, покрытой пятнами нефти, с качающимися на ней пластиковыми бутылками, и с равным успехом решить, считать это прекрасным или отвратительным. На самом глубоком уровне выбор и сотворение переживания оставались за мной. Изъясняясь в понятиях Гуссерля, произошел взрыв noema (смысла), и я осознал свою конституирующую функцию. Это было, как если бы я сквозь прореху в завесе повседневной реальности увидел более фундамен­тальную и глубоко тревожащую реальность.

Сартр в своем романе "Тошнота", в одном из великих пассажей современной литературы, описывает момент просветления — откры­тия ответственности.

"Корни каштана уходили в землю прямо под моей ска­мейкой. Я уже не мог помнить, что это корень. Слова ис­чезли и вместе с ними — значение вещей, методы их ис­пользования и те слабые ориентиры, которые люди отме­тили на их поверхности. Я сидел нагнувшись вперед и скло­нив голову, один перед этой черной узловатой массой, со­вершенно жутко-животного вида, которая пугала меня. Потом у меня было это видение.

Оно лишило меня дыхания. Никогда, до этих последних нескольких дней, я не понимал значения "существования". Я был таким же, как другие, прогуливавшиеся вдоль мор­ского побережья, разодетые в свои весенние наряды. Я го­ворил так же, как они: "Океан — зеленый, то белое пят­нышко — чайка", но я не чувствовал, что океан существу­ет или что чайка — "существующая чайка".

"Название рыбы. — Прим. переводчика.

...И вдруг оно было здесь, ясное, как день: существова­ние внезапно сбросило свои покровы. Оно утратило безо­бидный облик абстрактной категории, это был сам мозг вещей, корень был замешан в глину существования. Нет — корень, дорога, парковые ворота, скамейка, скудная тра­ва — все это исчезло: разнообразие вещей, их индивиду­альность были лишь кажимостью, видимостью. Эта види­мость расплавилась, оставив мягкие безобразные массы в полном хаосе — обнаженные, в ужасающей, непристойной обнаженности... С другой стороны, этот корень существо­вал таким образом, что я не мог объяснить этого. Узлова­тый, инертный, безымянный, он околдовывал меня, на­полнял мои глаза, непрестанно возвращал меня к своему собственному существованию. Тщетно было повторять: "Это корень" — это больше не работало!"2

Герой Сартра встречается с первозданными "безобразными мас­сами", с самим "мозгом вещей" — веществом, не имеющим ни фор­мы, ни значения до тех пор, пока он сам его не внесет. На него об­рушивается знание этой "подлинной ситуации", когда он открывает свою ответственность за мир. Мир приобретал значение, только бу­дучи конституирован человеческим существом — в терминах Сартра, "самостью". В мире нет никакого значения вне или независимо от самости.

Как западные, так и восточные философы размышляли над про­блемой человеческой ответственности за природу реальности. Самое главное в революции, произведенной в философии Кантом, — его точка зрения, что именно человеческое сознание, природа психичес­ких конструктов человеческого существа, является источником внеш­ней формы реальности. Согласно Канту, пространство само по себе "не объективно и реально, а напротив, субъективно и идеально; иначе говоря, это схема постоянным закономерным образом обусловлива­емая природой психики, требующей координации данных всех вне­шних чувств"3.

Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав

  • Определение манипуляции. Итак, мы получили пять групп признаков, в каждой из которых выделен обобщенный
  • Положение о подразделении
  • Первая неделя холистической помощи
  • ФОРМИРУЕМЫЕ В РЕЗУЛЬТАТЕ ОСВОЕНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ
  • Определяется избыточное давление при взрыве газовоздушной
  • ПЕЧЕК МНОГО. ДУРАКОВ МАЛО.
  • Сборка грузовых и стреловых лебедок
  • The Profession of an Engineer
  • The House of Windsor
  • Сельское хозяйство
  • Значение активного образа жизни
  • Тема 1.7 Будова речення. Пунктуація як розділ мовознавчої науки. Принципи пунктуації.
  • Контейнерные пункты и терминалы
  • P. S. Живите в опасности.
  • Psychology of advertising
  • Г л а в а II КЛАССИФИКАЦИЯ МОРФОЛОГИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ
  • Еще немного о трансакционном анализе.
  • Издательство Института Психотерапии 10 страница
  • Перерасчет коэффициента усиления каскада
  • Глава 4. Мэгги спала. Она понимала, что спит, и это было удивительно