Если позволительно изобразить тюремное заключение через другое тюрем- 6 страница

существует чума; его же личная роль сводится к тому, чтобы делать свое

дело.

- Нет, - с горечью возразил Рамбер, - вам этого не понять. Вашими ус-

тами вещает разум, вы живете в мире абстракций.

Доктор вскинул глаза на статую Республики и ответил, что вряд ли его

устами вещает разум, в этом он не уверен, скорее уж голая очевидность, а

это не всегда одно и то же. Журналист поправил галстук.

- Иными словами, придется изворачиваться как-нибудь иначе, так я вас

понял? Все равно, - с вызовом заключил он, - я из города уеду.

Доктор сказал, что он опять-таки понимает Рамбера, но такие вещи его

не касаются.

- Нет, касаются, - внезапно взорвался Рамбер, - я потому и обратился

к вам, что, по слухам, именно вы настаивали на принятии драконовских

мер. Ну я и подумал, что хотя бы в виде исключения, хотя бы только раз

вы могли бы отменить подсказанные вами же решения. Но, видно, вам ни до

чего нет дела. Вы ни о ком не подумали. Отмахнулись от тех, кто в разлу-

ке.

Риэ согласился, в каком-то смысле Рамбер прав, он действительно от-

махнулся.

- Знаю, знаю, - воскликнул Рамбер, - сейчас вы заговорите об общест-

венной пользе! Но ведь общественное благо как раз и есть счастье каждого

отдельного человека.

- Ну, знаете, - отозвался доктор не так рассеянно, как прежде, -

счастье счастьем, но существует и нечто другое. Никогда не следует су-

дить с налета. И зря вы сердитесь. Если вам удастся выпутаться из этой

истории, я буду от души рад. Просто существуют вещи, которые мне запре-

щено делать по характеру моей работы.

Журналист нетерпеливо мотнул головой:

- Вы правы, зря я сержусь. Да еще отнял у вас уйму времени.

Риэ попросил Рамбера держать его в курсе своих дел и не таить против

него зла. Очевидно, у Рамбера имеется план действий, и, пожалуй, в ка-

ком-то смысле они могут сойтись. Рамбер растерянно взглянул на врача.

- Я тоже в это верю, - сказал он, помолчав, - верю вопреки самому се-

бе, вопреки тому, что вы здесь мне наговорили. - Он запнулся. - Но все

равно я не могу одобрить ваши действия.

Он нахлобучил шляпу на лоб и быстро пошел прочь. Риэ проследил за ним

взглядом и увидел, что журналист вошел в подъезд отеля, где жил Жан Тар-

ру.

Доктор задумчиво покачал головой. Журналист был прав в своем нетерпе-

ливом стремлении к счастью. Но вот когда он обвинял его, Риэ, был ли он

и тогда прав? "Вы живете в мире абстракций". Уж не были ли миром



абстракций дни, проведенные в лазарете, где чума с удвоенной алчностью

заглатывала свои жертвы, унося за неделю в среднем по пятьсот человек?

Да, несомненно, в бедствии была своя доля абстракции, было в нем и

что-то нереальное. Но когда абстракция норовит вас убить, приходится за-

няться этой абстракцией. И Риэ знал только одно - не так-то это легко.

Не так-то легко, к примеру, руководить подсобным лазаретом (теперь их

насчитывалось уже три), ответственность за который возложили на него. В

комнатке, примыкавшей к врачебному кабинету, устроили приемный покой. В

полу сделали углубление, где стояло целое озерцо крезола, а посередине

выложили из кирпичей нечто вроде островка. Больного укладывали сначала

на этот островок, затем быстро раздевали донага, и одежда падала в раст-

вор крезола. И только потом, когда больного обмывали с ног до головы,

насухо вытирали и одевали в шершавую больничную рубаху, он переходил в

руки Риэ, а после его направляли в одну из палат. Пришлось использовать

внутренние школьные крытые дворики, так как в лазарете число коек дохо-

дило уже до пятисот и почти все они были заняты. После утреннего обхода,

который проводил сам Риэ, когда всем больным вводили вакцину, вскрывали

бубоны, доктор еще просматривал бумаги, содержащие статистические дан-

ные, а после обеда снова начинался обход. Наконец, вечерами он ездил с

визитами к своим пациентам и возвращался домой только поздно ночью...

Как раз накануне мать, вручая Риэ телеграмму от жены, заметила, что руки

у него трясутся.

- Да, - согласился он, - трясутся. Но это нервное, я за собой после-

жу.

Натура у него была могучая, стойкая. Он и на самом деле пока еще не

успел устать. Но ездить по визитам ему было невмоготу. Ставить диагноз

"заразная лихорадка" означало немедленную изоляцию больного. Вот тут-то

и впрямь начинались трудности, тут начинался мир абстракций, так как

семья больного отлично знала, что увидит его или выздоровевшим, или в

гробу. "Пожалейте нас, доктор", - твердила мадам Лоре, мать горничной,

работавшей в том отеле, где жил Тарру. Но что значит жалеть? Ясно, он

жалел. Но это ничего не меняло. Приходилось звонить. Через несколько ми-

нут раздавалась сирена машины "скорой помощи". Вначале соседи распахива-

ли окна и выглядывали на улицу. А со временем, наоборот, стали спешно

закрывать все ставни. И вот тогда-то, в сущности, и начинались борьба,

слезы, уговоры, в общем абстракция. В комнатах, где, казалось, сам воз-

дух пылал от лихорадки и страха, разыгрывались сцены, граничившие с бе-

зумием. Но больного все равно увозили. Риэ мог отправляться домой.

В первые дни эпидемии он ограничивался звонком по телефону и спешил к

следующему больному, не дожидаясь кареты "скорой помощи". Но после его

ухода родные наглухо запирали двери, они предпочитали оставаться лицом к

лицу с заразой, лишь бы не выпускать из дому больного, так как знали,

чем все это кончается. Крики, приказания, вмешательство полиции, а потом

и военных - словом, больного брали приступом. В первые недели приходи-

лось сидеть и ждать, пока не приедет "скорая". А потом, когда с врачом

стал приезжать санитарный инспектор, которых вербовали из добровольцев,

Риэ мог сразу бежать от одного больного к другому. Но тогда, в самом на-

чале, все вечера, проведенные у больного в ожидании "скорой", походили

на тот вечер, когда он явился к мадам Лоре в ее квартирку, щедро укра-

шенную бумажными веерами и букетиками искусственных цветов, и мать,

встретив его на пороге, проговорила с вымученной улыбкой:

- Надеюсь, у нее не та лихорадка, о которой все говорят?

А он, подняв простыни и подол ночной рубашки, молча смотрел на багро-

вые пятна, покрывавшие живот и пах, на набрякшие железы. Мать тоже

взглянула на обнаженный пах дочери и, не сдержавшись, крикнула во весь

голос. Каждый вечер точно так же вопили матери, бессмысленно уставившись

на обнаженный живот своего ребенка, уже отмеченный багровыми пятнами

смерти; каждый вечер чьи-нибудь руки судорожно цеплялись за руки Риэ,

слезы сменялись бесплодными мольбами и клятвами, каждый вечер на сирену

"скорой помощи" отвечали истерические рыдания, столь же бесполезные, как

сама боль. И к концу этой бесконечной череды вечеров, неотличимо похожих

друг на друга, Риэ понял, что его ждет все та же череда одинаковых сцен,

повторявшихся вновь и вновь, и ни на что другое уже не надеялся. Да, чу-

ма как абстракция оказалась более чем монотонной. Изменилось, пожалуй,

лишь одно - сам Риэ. Он осознал это у статуи Республики, в тот вечер,

когда глядел на двери отеля, поглотившие Рамбера, только одно ощутил он:

его постепенно захватывает свинцовое безразличие.

К концу этих изнуряющих недель, когда все в тех же сумерках весь го-

род выплескивался наружу и бессмысленно кружил по улицам, Риэ вдруг от-

дал себе отчет, что ему не требуется больше защищаться от жалости. Очень

уж утомительна жалость, когда жалость бесполезна... И, поняв, как посте-

пенно замыкается в самом себе его сердце, доктор впервые ощутил облегче-

ние, единственное за эти навалившиеся на него, как бремя, недели. Он

знал, что отныне его задача станет легче. Вот почему он и радовался.

Когда мать доктора, встречая его в два часа ночи и ловя его пустой

взгляд, огорчалась, она как раз и сожалела о том, что сын ее лишается

единственного отпущенного ему утешения. Чтобы бороться с абстракцией,

надо хоть отчасти быть ей сродни. Но как мог это почувствовать Рамбер?

Абстракция в глазах Рамбера - это все то, что препятствует его счастью.

И, положа руку на сердце, Риэ признавал, что в известном смысле журна-

лист прав. Но он знал также, что бывают случаи, когда абстракция сильнее

человеческого счастья, и тогда нужно отдавать себе в этом отчет. Только

тогда. Вероятно, это и произошло с Рамбером, и доктор понял это много

позднее из отдельных признаний журналиста. Он мог, таким образом, сле-

дить с новой позиции за мрачной битвой между счастьем каждого отдельного

человека и абстракциями чумы, - битвой, которая составляла весь смысл

жизни нашего города в течение долгого времени.

Но там, где одни видели абстракцию, другие видели истину15. Конец

первого месяца чумы был и впрямь омрачен новым явным ростом эпидемии и

пылкой проповедью отца Панлю, иезуита, того, который помог добраться до

дому заболевшему старику Мишелю. Отец Панлю был уже достаточно известен

благодаря постоянному сотрудничеству в "Оранском географическом бюллете-

не", где он завоевал немалый авторитет трудами по расшифровке древних

надписей. Но еще более широкую аудиторию он приобрел не как специа-

лист-ученый, а как лектор, прочитавший серию докладов о современном ин-

дивидуализме. В своих лекциях он выступал в качестве пламенного поборни-

ка непримиримого христианства, равно далекого и от новейшего попусти-

тельства, и от обскурантизма минувших веков. По этому случаю он не ску-

пился высказывать аудитории самые жесткие истины. Отсюда-то и пошла его

репутация.

К концу первого месяца церковные власти города решили бороться против

чумы собственными методами, объявив наступающую неделю неделей общих мо-

лений. Эти публичные манифестации благочестия должны были завершиться в

воскресенье торжественной мессой в честь святого Роха16, заступника за-

чумленных, ибо его также поразила чума. По этому случаю обратились к от-

цу Панлю с просьбой прочитать проповедь. На целые две недели этот пос-

ледний оторвался от своих трудов, посвященных святому Августину17 и аф-

риканской церкви, снискавших ему почетное место в их иезуитском ордене.

Будучи натурой пламенной и страстной, он сразу согласился принять возло-

женную на него миссию. Еще задолго до того, как проповедь была произне-

сена, о ней много говорили в городе, и в известном смысле она тоже стала

значительной вехой в истории этого периода.

Неделя молебствий собрала много народу. И вовсе не потому, что в

обычное время наши оранцы отличались особой религиозностью. Воскресными

утрами, например, морские пляжи являлись серьезными конкурентами церков-

ным службам. И вовсе не потому, что наши сограждане во внезапном озаре-

нии обратилась к Богу. Но раз город был объявлен закрытым и вход в порт

воспрещен, морские купания, естественно, отпадали - это с одной стороны,

а с другой, оранцы находились в несколько необычном умонастроении, они

не принимали душой свалившиеся на них неожиданные события, и все же они

смутно ощущали, что многое изменилось. Правда, кое-кто все еще надеялся,

что эпидемия пойдет на спад и пощадит их самих и их близких. А следова-

тельно, они пока еще считали, что никому ничем не обязаны. Чума в их

глазах была не более чем непрошеной гостьей, которая как пришла, так и

уйдет прочь. Они были напуганы, но не отчаялись, поскольку еще не насту-

пил момент, когда чума предстанет перед ними как форма их собственного

существования и когда они забудут ту жизнь, что вели до эпидемии. Коро-

че, они находились в ожидании. Чума довольно-таки причудливым образом

изменила их обычные взгляды на религию, как, впрочем, и на множество

иных проблем, и это новое умонастроение было равно далеко и от безразли-

чия, и от страстей и лучше всего определялось словом "объективность".

Большинство участвовавших в неделе молений могли бы с полным основанием

подписаться под словами, сказанными одним из верующих доктору Риэ: "Во

всяком случае, вреда от этого не будет". Сам Тарру записал в своем днев-

нике, что китайцы в аналогичных случаях бьют в барабаны, надеясь умилос-

тивить духа чумы, и заметил, что абсолютно невозможно доказать, действи-

тельно ли барабан эффективнее профилактических мер. Он добавлял, что

разрешить этот вопрос можно было бы, лишь располагая данными о существо-

вании духа чумы, и что наше невежество в этой области сводит на нет все

имеющиеся на сей счет мнения.

Так или иначе, наш кафедральный собор в течение недели почти всегда

был заполнен молящимися. В первые дни многие из наших сограждан предпо-

читали толпиться у ворот собора под сенью пальм и гранатовых деревьев,

куда волнами докатывались церковные песнопения и молитвы - отголоски их

слышны были даже на улице. Но чужой пример заразителен, и мало-помалу те

же самые слушатели входили, набравшись смелости, в собор и присоединяли

свой робкий голос к общему хору голосов. А в воскресенье огромная толпа

затопила весь неф, заняла всю паперть, даже на ступеньках лестницы стоя-

ли люди. Накануне, в субботу, небо начало хмуриться, разразился ливень.

Не попавшие в храм открыли зонтики. Когда на кафедру поднялся отец Пан-

лю, в храме реял аромат ладана и запах волглого шелка.

Отец Панлю был невысок ростом, но коренаст. Когда он ухватился круп-

ными руками за край кафедры, молящимся было видно лишь что-то черное и

широкое, а выше два красных пятна его щек, а еще над ними - очки в ме-

таллической оправе. Голос у него был сильный, страстный, разносившийся

далеко; и когда святой отец обрушил на собравшихся свою первую фразу,

пылкую и чеканную: "Братья мои, вас постигла беда, и вы ее заслужили,

братья", по храму прошло движение, докатившееся до паперти.

Последующие фразы логически не особенно-то вязались с пафосом этой

посылки. Только к середине речи наши сограждане уразумели, что преподоб-

ный отец ловким ораторским приемом вложил в первую фразу основной тезис

своей проповеди, словно плетью ударил. Сразу же вслед за посылкой отец

Панлю и впрямь привел стих из Исхода о египетской чуме и добавил: "Вот

когда впервые в истории появился бич сей, дабы сразить врагов Божьих.

Фараон противился замыслам Предвечного, и чума вынудила его преклонить

колена, С самого начала истории человечества бич Божий смирял жестоко-

выйных и слепцов. Поразмыслите над этим хорошенько и преклоните колена".

Дождь снова припустил, и последняя фраза проповеди, произнесенная

среди всеобщего молчания, подчеркнутого нудным стуком капель по витра-

жам, прозвучала с такой силой, что кое-кто из молящихся после секундного

колебания соскользнул со стула и преклонил колена на скамеечке. Ос-

тальные решили, что нужно последовать этому примеру, и мало-помалу в

полном безмолвии, нарушаемом лишь скрипом стульев, вся аудитория опусти-

лась на колени. Тут отец Панлю выпрямил свой стан, судорожно перевел ды-

хание и заговорил, выделяя голосом каждое слово: "Ежели чума ныне косну-

лась вас, значит, пришло время задуматься. Праведным нечего бояться, но

нечестивые справедливо трепещут от страха. В необозримой житнице вселен-

ной неумолимый бич будет до той поры молотить зерно человеческое, пока

не отделит его от плевел. И мы увидим больше плевел, чем зерна, больше

званых, чем избранных, и не Бог возжелал этого зла. Долго, слишком долго

мы мирились со злом, долго, слишком долго уповали на милосердие Божье.

Достаточно было покаяться во грехах своих, и все становилось нам дозво-

ленным. И каждый смело каялся в прегрешениях своих. Но настанет час - и

спросится с него. А пока легче всего жить как живется, с помощью мило-

сердия Божьего, мол, все уладится. Так вот, дальше так продолжаться не

могло. Господь Бог, так долго склонявший над жителями города свой мило-

сердный лик, отвратил ныне от него взгляд свой, обманутый в извечных

своих чаяниях, устав от бесплодных ожиданий. И, лишившись света Господ-

ня, мы очутились, и надолго, во мраке чумы!"

Кто-то из слушателей издал странный звук, похожий на лошадиное фыр-

канье. Помолчав немного, преподобный отец снова заговорил, но тоном ни-

же: "В "Золотой легенде"18 мы читали, что во времена короля Умберто Лом-

бардского Италия была опустошена чумой столь свирепой, что живые не ус-

певали хоронить мертвецов своих, особенно же чума свирепствовала в Риме

и Павии19. И на глазах у всех явился добрый ангел и повелел злому анге-

лу, державшему в деснице охотничье копье, разить домы; и каждый раз,

когда копье вонзалось в дом, любой, кто выходил из него, падал мертвым".

Здесь отец Панлю простер свои коротенькие руки к паперти, словно там,

за трепетной завесой дождя, притаилось что-то. "Братья мои! - возгласил

он с силой. - Эта смертоносная охота идет ныне на наших улицах. Смотри-

те, смотрите, вот он, ангел чумы, прекрасный, как Люцифер, и сверкающий,

как само зло, вот он, грозно встающий над вашими кровлями, вот заносит

десницу с окровавленным копьем над главою своею, а левой рукой указует

на домы ваши. Быть может, как раз сейчас он простер перст к вашей двери,

и копье с треском вонзается в дерево, и еще через миг чума входит к вам,

усаживается в комнате вашей и ждет вашего возвращения. Она там, терпели-

вая и зоркая, неотвратимая, как сам порядок мироздания. И руку, что она

протянет к вам, ни одна сила земная, ни даже - запомните это хорошенько!

- суетные человеческие знания не отведут от вас. И поверженные на обаг-

ренное кровью гумно страданий, вы будете отброшены вместе с плевелами".

Здесь преподобный отец, не жалея красок, нарисовал ужаснувшую всех

картину бича Божьего. По его словам, огромное деревянное копье кружит

над городом, бьет вслепую и вновь, окровавленное, вздымается вверх,

разбрызгивая кровь и болезни людские, "и из такого посева взрастет уро-

жай истины".

Закончив этот длинный период, отец Панлю замолк, волосы упали ему на

лоб, все тело сотрясалось, и дрожь сообщилась даже кафедре, в которую он

вцепился обеими руками; потом он заговорил глуше, но все тем же обличи-

тельным тоном: "Да, пришел час размышлений. Вы полагали, что достаточно

один раз в неделю, в воскресенье, зайти в храм Божий, дабы в остальные

шесть дней у вас были развязаны руки. Вы полагали, что, преклонив деся-

ток раз колена, вы искупите вашу преступную беспечность. Но Бог, он не

тепел. Эти редкие обращения к небу не могут удовлетворить его ненасытную

любовь. Ему хочется видеть вас постоянно, таково выражение его любви к

вам, и, по правде говоря, единственное ее выражение. Вот почему, уставши

ждать ваших посещений, он дозволил бичу обрушиться на вас, как обруши-

вался он на все погрязшие во грехах города с тех пор, как ведет свою ис-

торию род человеческий. Теперь вы знаете, что такое грех, как знали это

Каин и его сыновья, как знали это до потопа, как знали жители Содома и

Гоморры, как знали фараон и Иов, как знали все, кого проклял Бог. И, по-

добно всем им, вы с того самого дня, как город замкнул в свое кольцо и

вас, и бич Божий, вы иным оком видите все живое и сущее. Вы знаете те-

перь, что пора подумать о главном".

Влажный ветер ворвался под своды собора и пригнул потрескивавшие

огоньки свечей. Вязкий запах воска, смешанный с дыханием кашлявших, чи-

хавших людей, подступил к кафедре, и отец Панлю, вновь вернувшись к сво-

ей посылке, с ловкостью, высоко оцененной слушающими, заговорил спокой-

ным голосом: "Знаю, многие из вас спрашивают себя, к чему я, в сущности,

веду. Я хочу привести вас к истине и научить вас радоваться вопреки все-

му, что я здесь сказал. Ныне уже не те времена, когда человека ведут к

добру благие советы и рука брата. Ныне указует истина. И путь к спасению

указует вам также багровое копье, и оно же подталкивает вас к Богу. Вот

в этом-то, братья мои, проявляет себя небесное милосердие, вложившее во

все сущее и добро и зло, и гнев и жалость, и чуму и спасение. Тот самый

бич, что жестоко разит вас, возносит каждого и указует ему путь... Еще в

давние времена абиссинцы христианского вероисповедания видели в чуме

вернейшее средство войти в Царство Небесное и приписывали ей Божествен-

ное происхождение20. Тот, кого пощадил недуг, укутывался в полотнища,

которыми укрывали зачумленных, дабы наверняка умереть той же смертью.

Разумеется, столь яростное стремление к спасению души мы рекомендовать

не можем. Тут проявляет себя прискорбное поспешательство, граничащее с

гордыней. Не следует опережать Господа своего и тщиться ускорить ход не-

зыблемого порядка, установленного Творцом раз и навсегда. Это прямым пу-

тем ведет к ереси. Но так или иначе, пример сей поучителен. Самым прони-

цательным умам он показывает лучезарный свет вечности в недрах любого

страдания. Он, этот свет, озаряет сумеречные дороги, ведущие к освобож-

дению... Он, этот свет, есть проявление Божественной воли, которая без

устали претворяет зло в добро. Даже ныне он, этот свет, ведет нас путем

смерти, страха и кликов ужаса к последнему безмолвию и к высшему принци-

пу всей нашей жизни. Вот, братья, то несказанное утешение, которое мне

хотелось бы вам дать, и пусть то, что вы слышали здесь, будет не просто

карающими словесами, но несущим умиротворение глаголом".

По всему чувствовалось, что проповедь отца Панлю подходит к концу.

Дождь прекратился. С неба сквозь влажную дымку лился на площадь новорож-

денный свет. С улицы долетал гул голосов, шуршание автомобильных шин -

обычный язык пробуждающегося города. Стараясь не производить шума, слу-

шатели потихоньку стали собираться, в храме началась тихая возня. Однако

преподобный отец снова заговорил, он заявил, что, доказав Божественное

происхождение чумы и карающую миссию бича Божьего, он больше не вернется

к этой теме и, заканчивая свое слово, поостережется прибегать к красотам

красноречия, что было бы неуместно, коль скоро речь идет о событиях

столь трагических. По его мнению, всем и так все должно быть ясно. Он

хочет лишь напомнить слушателям, что летописец Матье Марэ, описывая ве-

ликую чуму, обрушившуюся на Марсель, жаловался, что живет он в аду, без

помощи и надежды. Ну что ж, Матье Марэ21 был жалкий слепец! Наоборот,

отец Панлю решится утверждать, что именно сейчас каждому человеку дана

Божественная подмога и извечная надежда христианина. Он надеется вопреки

всем надеждам, вопреки ужасу этих дней и крикам умирающих, он надеется,

что сограждане наши обратят к небесам то единственное слово, слово хрис-

тианина, которое и есть сама любовь. А Господь довершит остальное.

Трудно сказать, произвела ли эта проповедь впечатление на наших сог-

раждан. Например, мсье Огон, следователь, заявил доктору Риэ, что, на

его взгляд, основной тезис отца Панлю "абсолютно неопровержим". Однако

не все оранцы придерживались столь категорического мнения. Проще говоря,

после проповеди они острее почувствовали то, что до сего дня виделось им

как-то смутно, - что они осуждены за неведомое преступление на заточе-

ние, которое и представить себе невозможно. И если одни продолжали свое

скромное существование, старались приспособиться к заключению, то дру-

гие, напротив, думали лишь о том, как бы вырваться из этой тюрьмы.

Поначалу люди безропотно примирились с тем, что отрезаны от внешнего

мира, как примирились бы они с любой временной неприятностью, угрожавшей

лишь кое-каким их привычкам. Но когда они вдруг осознали, что попали в

темницу, когда над головой, как крышка, круглилось летнее небо, коробив-

шееся от зноя, они стали смутно догадываться, что заключение угрожает

всей их жизни, и вечерами, когда спускавшаяся прохлада подстегивала их

энергию, они совершали порой самые безрассудные поступки.

Сначала - трудно сказать, было ли то простым совпадением, но только

после этого вышеупомянутого воскресенья в нашем городе поселился страх;

и по глубине его, и по охвату стало ясно, что наши сограждане действи-

тельно начали отдавать себе отчет в своем положении. Так что с известной

точки зрения атмосфера в нашем городе чуть изменилась. Но вот в чем воп-

рос - произошли ли эти изменения в атмосфере самого города или в челове-

ческих сердцах?

Через несколько дней после воскресной проповеди доктор Риэ вместе с

Граном отправились на окраину города, обсуждая достославное событие, как

вдруг путь им преградил какой-то человек: он неуклюже топтался перед ни-

ми, но почему-то не двигался с места. Как раз в эту минуту вспыхнули

уличные фонари, теперь их зажигали все позже и позже. Свет фонаря, под-

вешенного к высокой мачте, стоявшей у них за спиной, вдруг осветил этого

человека, и они увидели, что незнакомец беззвучно хохочет, плотно зажму-

рив глаза. По его бледному, искаженному ухмылкой безмолвного веселья ли-

цу крупными каплями катился пот. Они прошли мимо.

- Сумасшедший, - проговорил Гран.

Риэ, взявший своего спутника под руку, чтобы поскорее увести его по-

дальше от этого зрелища, почувствовал, как тело Грана бьет нервическая

дрожь.

- Скоро у нас в городе все будут сумасшедшие, - заметил Риэ.

Горло у него пересохло, очевидно, сказывалась многодневная усталость.

- Зайдем выпьем чего-нибудь.

В тесном кафе, куда они зашли, освещенном единственной лампой, горя-

щей над стойкой и разливавшей густо-багровый свет, посетители почему-то

говорили вполголоса, хотя, казалось бы, для этого не было никаких при-

чин. Гран, к великому изумлению доктора, заказал себе стакан рому, выпил

одним духом и заявил, что это здорово крепко. Потом направился к выходу.

Когда они очутились на улице, Риэ почудилось, будто ночной мрак густо

пронизан стенаниями. Глухой свист, шедший с черного неба и вьющийся

где-то над фонарями, невольно напомнил ему невидимый бич Божий, неутоми-

мо рассекавший теплый воздух.

- Какое счастье, какое счастье, - твердил Гран. Риэ старался понять,

что, собственно, он имеет в виду.

- Какое счастье, - сказал Гран, - что у меня есть моя работа.

- Да, - подтвердил Риэ, - это действительно огромное преимущество.

И, желая заглушить этот посвист, он спросил Грана, доволен ли тот

своей работой.

- Да как вам сказать, думается, я на верном пути.

- А долго вам еще трудиться?

Гран воодушевился, голос его зазвучал громче, словно согретый парами

алкоголя.

- Не знаю, но вопрос в другом, доктор, да-да, совсем в другом.

Даже в темноте Риэ догадался, что его собеседник размахивает руками.

Казалось, он готовит про себя речь, и она и впрямь вдруг вырвалась нару-

жу и полилась без запинок:

- Видите ли, доктор, чего я хочу - я хочу, чтобы в тот день, когда

моя рукопись попадет в руки издателя, издатель, прочитав ее, поднялся бы

с места и сказал своим сотрудникам: "Господа, шапки долой!"

Это неожиданное заявление удивило Риэ. Ему почудилось даже, будто

Гран поднес руку к голове жестом человека, снимающего шляпу, а потом вы-

кинул руку вперед. Там наверху, в небе, с новой силой зазвенел странный

свист.

- Да, - проговорил Гран, - я обязан добиться совершенства.

При всей своей неискушенности в литературных делах Риэ, однако, поду-

мал, что, очевидно, все происходит не так просто и что, к примеру, вряд

ли издательские работники сидят в своих кабинетах в шляпах. Но кто его

знает - и Риэ предпочел промолчать. Вопреки воле он прислушивался к та-

инственному рокоту чумы. Они подошли к кварталу, где жил Гран, и, так

как дорога слегка поднималась вверх, на них повеяло свежим ветерком,

унесшим одновременно все шумы города. Гран все продолжал говорить, но

Дата добавления: 2015-09-29; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав

  • КОРАБЛЕВ ДЕЛАЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ДОЛГ.
  • ГЛАВА 14. Верно заметил великий эллин Антидот: вся‑то наша жизнь есть борьба отвратительного
  • Патрон 7100-0007 ГОСТ 2675-80; 39 2191 4221 Резец Т5К10; Штангенциркуль ШЦ – ІІ – 250 - 0,05 ГОСТ 166 - 90
  • Глава 13 ЗАГАЛЬНЕ ВЧЕННЯ ПРО ПРАВО
  • Автор: Джо Миллер (Joe Miller) 6 страница
  • ПРИЛОЖЕНИЕ А1. Уровни соревнований ОСОО «ФПСР» и МКПС
  • Количество контрольных точек в программе ВильямаШекспира – 1308
  • Секрет девятый - СИЛА СТРАСТИ
  • Розділ 2. Логічні основи ЕОМ
  • ПОСТИЖЕНИЕ ЧЕРЕЗ СОПРЯЖЕНИЕ
  • IV Make up a situation of your own; use from five to ten words and word-combinations under study.
  • Особенности этикета в Сингапуре. Сингапур – одно из туристических направлений, которое всё больше привлекает
  • Особенности казахстанской политической культуры.
  • Проверка данных
  • Тема 4. Прекращение брака. Признание брака недействительным.
  • Расчет фрикционных соединений на высокопрочных болтах
  • АФИНСКАЯ КЛЯТВА
  • Эффективность поиска информации в Интернете
  • Дорогая Джорджия!
  • Тест на одиночество. Методика субъективного ощущения одиночества Д. Рассела и М. Фергюсона