Хеттская и хурритская литературы 41 страница

Лисий в своих речах дал блестящие образцы бытового повествования и не менее блестящий опыт софистического изображения человека по принципу этопеи. В поступках и высказываниях заурядного афинского обывателя он раскрывает черты гражданина. У Фукидида этот гражданский взгляд на вещи оказался примененным к исследованию судеб общества в целом. Его «История» представляет новую модель исторического процесса, построенную с помощью софистической аргументации и одинаково противостоящую как эпосу, так и геродотовской теодицее.

Лисий (ок. 459—380 гг. до н. э.), лишившийся имущества в период тирании Тридцати, после восстановления демократии вступил на ораторское поприще как обвинитель олигарха Эратосфена, повинного в гибели своего брата (речь XII), и после этого стал профессиональным логографом, составителем речей по заказам тяжущихся. В его речах проходит целая вереница истцов, весьма несходных по своему положению в обществе и по характеру возбуждаемых судебных дел, но имеющих, согласно требованиям этопеи, ряд однородных черт. Каждый выступающий, как правило, заявляет о себе, что он простодушен, неискусен в тяжбах, что он человек честный и порядочный и имеет заслуги перед государством. Этический момент, подчеркнутый в этом типе истца, делается главным предметом обсуждения в речах, посвященных обвинению бывших приверженцев олигархии (речи XII, XIII). Обстоятельства дела рассматриваются сквозь призму нравственных норм справедливости, нарушение которых кладется в основу конфликта обвинителя и подсудимого: «Когда у власти стала коллегия Тридцати (это были негодяи и сикофанты), то они начали толковать о том, что надо очистить государство от преступных элементов, а остальных граждан направить на путь добродетели и справедливости. Так говорили они, но сами так поступать не хотели [...] Феогнид и Писон говорили в совете коллегии Тридцати о метеках, что среди них есть некоторые недовольные конституцией: таким образом, имеется отличный предлог под видом наказания их на самом деле воспользоваться их деньгами [...] Без труда им удалось убедить своих слушателей, для которых убивать людей было нипочем, а грабить деньги было делом желанным [...] Ни малейшей доли нашего имущества они не пощадили, но так жестоко поступали с нами из-за денег, как другие не стали бы поступать в раздражении за обиды, несмотря на то, что мы за свои заслуги перед отечеством достойны были не такого обращения. Мы исполняли все свои обязанности по снаряжению хоров, делали много взносов на военные надобности [...] и вот чем наградили они нас, таких метеков, с которыми нельзя и сравнивать их, граждан» (речь XII, 5—7, 20. Перевод С. И. Соболевского).

Прием антитезы служит основным средством выразительности. Виновность ответчика подчеркивается сопоставлением с той воображаемой линией поведения, которой он должен был следовать. Произволу и доносам противопоставляется гражданское мужество: защита невинно обвиненных, умение предпочесть смерть и идти наперекор приказу властей, когда дело заходит о принципе справедливости. Столкновение истца и ответчика, их социальная вражда осмысливаются у Лисия как конфликт этического порядка, как антагонизм разных линий поведения. И требование приговора преступнику звучит как призыв к гражданам сделать выбор жизненных путей справедливости или насилия. Судебная речь делается формой, в рамках которой поднимаются вопросы жизни и смерти, вопросы ответственности человека за прожитую жизнь. Нравственная антитеза воплощается в контрастных образах доносчика, беспощадного к своим жертвам, не щадящего даже тех, кому он обязан жизнью, и честного гражданина, предпочитающего погибнуть самому, чем губить других (речь XIII). Повествовательная часть судебной речи (диэгеза) превращается в воссоздание всей ситуации событий. Облик персонажей очерчивается их отношением к другим людям, теми фактами, в которых оно проявляется. Впечатление от него



387

усиливается создаваемым эффектом контраста. Факты поведения обобщаются в постоянную черту, рисующую положительный или отрицательный тип человека. Эта типизация толкает Лисия на прямую инвективу, на опорочение противника не просто за разбираемое в суде дело, а за его личную жизнь, за его происхождение. Блестящий пример этому находим в речи XIII («Против Агората»): «[...] люди, стоявшие тогда во главе правления, обращались к Аристофану с предложением оговорить других и через это самому спастись, вместо того, чтобы подвергаться опасности испытать страшные мучения после суда за присвоение гражданских прав. Но он отвечал, что этого никогда не сделает: так он был честен и по отношению к арестованным и по отношению к народу афинскому, что предпочел лучше сам погибнуть, чем своим доносом несправедливо кого-нибудь погубить. Так вот он был каков, хотя ему и грозила смерть от тебя, а ты, не зная никакой вины за теми людьми, но уверенный в том, что в случае их гибели ты будешь иметь участие в учреждавшемся тогда правлении, своим доносом довел до казни многих добрых граждан афинских. Я хочу показать вам, господа судьи, каких людей лишил вас Агорат. Если бы их было немного, то я стал бы говорить о каждом из них в отдельности; теперь же я скажу о них всех зараз. Одни из них были у вас по многу раз стратегами и каждый раз передавали своим преемникам государство увеличенным; другие занимали другие важные должности, были много раз триерархами и никогда не подвергались от вас никакому позорному обвинению. Некоторые из них спаслись и остались живы, хотя их Агорат также хотел погубить и они были осуждены на казнь, но судьба и воля божества сохранила их: они бежали из Афин и, вернувшись из Филы, теперь пользуются вашим уважением как хорошие граждане. Вот каковы эти люди, которых Агорат частью довел до смертной казни, частью заставил бежать из отечества, а кто таков сам он? Надо вам сказать, что раб и происходит от рабов, чтобы вы знали, какой человек вам принес такой вред. У него отец был Евмар, а этот Евмар был рабом Никокла и Антикла [...] Далее, несмотря на такое происхождение свое, он решился заводить незаконные связи и соблазнять свободных жен граждан и был пойман на месте преступления, а за это полагается наказание — смертная казнь» (речь XIII, 60—64. Перевод С. И. Соболевского).

В речах, не связанных с политикой, присутствует тот же тип добропорядочного честного гражданина, будь то владелец земельного участка, обманутый муж или инвалид, получающий пенсию за увечье. В повествовательной части встают яркие картинки их будничной жизни. Описываются мелкие детали, из которых строится общая структура ситуации. Рассказ приобретает подчас законченность и увлекательность сюжетного действия: муж приводит в дом молодую жену, вполне доверяет ей, особенно после рождения сына, она же тем временем заводит знакомство с известным покорителем сердец и начинает изменять мужу, муж узнает обо всем от служанки-сводни, составляет план мщения, с помощью служанки захватывает соблазнителя на месте преступления и убивает его, в чем и оправдывается перед судом как строгий блюститель нравственности. Рассказ начинается с неторопливого описания подробностей домашней жизни афинянина — расположение комнат и т. д. По мере развертывания событий эти как бы невзначай упомянутые штрихи превращаются в улики, ни одна черта не остается не связанной с ходом действия (речь I, «Об убийстве Эратосфена»). Манера речей варьируется в зависимости от рассказчика, но неизменным остается требование этопеи — воспроизводить единый тип честного гражданина, выступающего в суде. Лисий сообразуется с реакцией слушателя и по-разному строит разные части своих речей. Добиваясь выразительности приемами контраста, приближая речь своих клиентов к языку повседневности, Лисий избегает поэтических оттенков, диалектных форм, тропов, очень мало использует фигуры. Язык Лисия надолго остается классическим образцом «простого стиля».

Наряду с ораторскими речами Лисия крупнейшим произведением начального периода аттической прозы стала «История Пелопоннесской войны», написанная афинским стратегом и участником этой войны Фукидидом (454—396 гг. до н. э.).

Фукидид воспринял от Геродота идею всемирно-исторического закона, но отказался от геродотовской трактовки его. Геродотовская картина уже не могла объяснить тяжелых междоусобиц греческих полисов последних десятилетий V в., и на этом новом материале современных ему событий Фукидид по-новому поставил вопрос о законе, управляющем историей.

В основу своего труда Фукидид положил методы известных ему наук о человеке: гиппократовской медицины и софистики. Медицина давала общую схему для оценки и анализа действительности: Пелопоннесская война представала у Фукидида как состояние болезни и кризиса, и он видел необходимость в постановке диагноза, вскрытии причин и прогнозе на будущее. Софистика позволяла ему определить

388

характер этих причин как общих стимулов человеческого поведения — природных склонностей, соображений выгоды и т. п. Геродотовская концепция зависти богов, вины и возмездия заменялась теперь новой схемой, где игра человеческих страстей и потребностей становилась определяющим фактором хода истории.

Описывая военные операции Пелопоннесской войны, Фукидид показывает кроющиеся за ними конфликты человеческих интересов и борьбу общественных группировок. Фукидида интересует общая взаимосвязь событий, а не личность отдельных участников, поэтому рассказ его носит «безличный» характер, и в обобщенном ряду «афинян», «керкирян», «лакедемонян» и т. д. лишь несколько лиц названы по имени (Перикл, Клеон и др.).

Влиянием софистики обусловлена и композиционная структура фукидидовского труда. Огромное место в нем занимает передача ораторских выступлений и воспроизведение политической вражды полисов с помощью излюбленного софистического приема словесного спора. Эффект контраста служит главным выразительным средством Фукидида, и он охотно прибегает к антитезе как в авторском обобщении исторической картины, так и в аргументации ораторских речей. Для большей яркости речи противных сторон строятся и располагаются Фукидидом в симметричном противопоставлении друг другу.

«История» Фукидида обращена к читателю, а не к слушателю. Типичное для устной речи линейное расположение высказываний с частым повторением одних и тех же слов сменяется более сложными синтаксическими связями периодов. Главной чертой языка Фукидида становится предельная точность и сжатость при огромном богатстве выражаемых им логических отношений.

«История» Фукидида и ораторские речи Лисия завершали процесс оформления аттической прозы в самостоятельный вид словесного искусства. В их творчестве сложились уже и достаточно высокая техника изобразительных приемов, и особое ви́дение мира, новое для тогдашней греческой литературы: Лисий ввел в литературу «маленького» человека, Фукидид создал новую концепцию истории. Эта связь аттической прозы с живой современностью полиса приводит к тому, что в IV в. до н. э. прозаические жанры оказываются теснее других литературных форм сплетенными с актуальной политикой и с новыми идейными течениями. Именно в прозе зарождаются новое понимание человека, новые формы его изображения, новая техника литературного портрета современника.

388

АТТИЧЕСКАЯ ПРОЗА IV В. ДО Н. Э.

В IV в. развитие прозаических жанров приняло два направления: ораторская и повествовательная литература продолжали жить в русле софистической традиции, а независимо от нее возник новый литературный жанр — философский диалог.

Оба направления имели свои «центры» — софистическая традиция была воспринята учеником Горгия, оратором Исократом, который в 391 г. открыл в Афинах первую риторическую школу с регулярным обучением; философский диалог процветал в среде учеников Сократа, в школе философа Платона. Обе школы имели многолетний курс обучения — более краткий у Исократа, более продолжительный у Платона. В эти школы стекались слушатели со всех концов Греции, и очень скоро они превратились в центры культуры всей Эллады. Выросшие из педагогических систем софистов и Сократа, эти школы не были юридически связаны с афинским полисом, но играли огромную роль в идеологической жизни греческого общества IV в. В условиях кризиса всей полисной системы, когда падал политический престиж Афин и разрывались тесные узы, объединявшие полисную общину в органическое целое, школы Исократа и Платона были попыткой рационалистической идеологии найти новые пути для вывода полиса из кризиса, для восстановления утраченного полисного единства. Воспитание граждан понималось в них как перевоспитание всего общества и путь к его переустройству. При этом идеал как Исократа, так и Платона лежал в прошлом, их педагогика стремилась вернуть греческий полис к его докризисному состоянию.

Обе школы имели свои политические программы. Исократ видел спасение Греции в походе на Восток, в захвате новых земель для колонизации. Платон предлагал перестроить всю систему управления по типу спартанской олигархии.

Но методы этих школ стояли в резком противоречии с их практической целью. Обучение шло в общем русле тех явлений полисной жизни, которые отрывали индивида от общины: оно формировало новый тип человека, свободного от бремени мифологической традиции, и новую систему этических и эстетических ценностей, которые легли в основу будущей культуры эллинизма.

Педагогика Исократа, опиравшаяся на опыт софистов V в., разработала систему риторического воспитания. В основе ее лежало литературное обучение — привитие навыков свободного владения словом, умения вести диспуты

389

и говорить по самым сложным вопросам государственной жизни. После софистов практика исократовской школы подняла на новую ступень развитие выразительных приемов аттической прозы, совершенствование ее формальной стороны. Раскрытие новых средств словесной экспрессии обеспечивало риторике влияние на такие жанры, как ораторское искусство, публицистика и поэзия.

Исократ (436—338 гг. до н. э.) — состоятельный афинянин, вынужденный по слабости голоса отказаться от публичных выступлений, — более полустолетия возглавлял открытую им в 391 г. в Афинах риторскую школу. Его многочисленные сочинения, написанные в форме речей и писем, носят публицистический и педагогический характер. Большинство его речей посвящено призывам к персидскому походу («Панегирик») и обсуждению афинской политики («Ареопагитик»). Его литературные и педагогические взгляды изложены в речах, написанных в период основания школы («Елена», «Бусирис», «Против софистов») и в речи «Об обмене имуществом».

Ученик Горгия завершил начатую софистами стилистическую обработку аттической прозы и довел до совершенства горгианский принцип слухового наслаждения речью, подчинив эстетическому требованию симметрии всю структуру периода, вплоть до почти математического равенства слогов. Соединив ритмический период Фрасимаха с горгианскими фигурами, Исократ создал стиль звучный, бесстрастный и плавный, где ради ритмической гладкости подбирались и слова, и звуки. Такой стиль неизбежно вел к многословию и формализму, к нагнетанию синонимов в симметричных отрезках фразы; он оказывался пригодным к той передаче эмоций в прозаической речи, к которой стремились еще софисты. Уже Горгию и его ближайшим ученикам удавалось добиться поэтической экспрессии в прозе, и им принадлежали первые опыты составления торжественных и похвальных речей. У Исократа этот жанр красноречия достиг своего полного расцвета и стал одной из главных форм его публицистики. Перенесенный из поэзии стилистический прием похвалы превращался у Исократа в особый вид ораторской аргументации и убеждения. В форме энкомиев (похвальных слов) он рисовал свои политические планы, мечтая о персидском походе и о возврате к строю доперикловых Афин («Панатенаик», «Панегирик», «Ареопагитик»). В форме энкомиев он создавал и портреты вождей, которых намечал в проводники своей политики, наполняя безудержными восхвалениями свои письма сиракузскому тирану Дионисию I и Филиппу Македонскому. В этом жанре энкомия Исократ составил первую в греческой литературе биографию современника. Такой новой вехой в искусстве литературного портрета стал исократовский «Евагор» — похвальное слово кипрскому царю Евагору. В рамках этой речи была намечена схема изображения жизни человека от рождения до смерти и установлена этическая норма личности. Рассказ начинается с исторических сведений о годах юности героя, о его ежедневных занятиях и затем переходит к характеристике его поступков. Действия Евагора описываются в постоянном соотнесении с идеалом доблести, с присущими ему добродетелями, которые обнаруживаются во время войны и мира.

Иллюстрация:

Лисий

Римская копия нач. II в. н. э.
греческой бронзовой статуи ок. 380 г. до н. э.
Рим. Музей Капитолия

Создается образ идеального монарха с четко очерченным каноном положительных качеств, показаны его политика, управление, военные занятия. Построенный как субъективно эмоциональное восхваление, «Евагор» испещрен пышными гиперболами и полон пространных, уравновешивающих друг друга антитетических периодов;

390

облик персонажа обрисовывается в нем на фоне контрастных противопоставлений добра и зла, дружбы и вражды. Для мелких, случайных деталей тут нет места.

Исократовская схема получила развитие в последующей литературе и легла в основу идеализированных образов царей, полководцев, политических деятелей и т. п.

Художественный опыт исократовской школы был усвоен всей практикой публичного красноречия IV в. Условия полиса выдвигали фигуру оратора на первое место в общественной жизни: оратор участвовал в прениях в народном собрании, вносил свои проекты постановлений и определял таким образом направление политического курса полиса. Руководство государством сосредоточивалось в руках небольшой группы подобного рода политических деятелей, «демагогов» (вождей народа). Дебаты в народном собрании приобретали в жизни полиса IV в. такое же значение, какое имели театральные постановки V в.

В построении речей, выборе стиля, языка и композиции ораторы IV в. опирались — прямо или косвенно — на технику, созданную Исократом.

Исей, питомец его школы, ввел эту новую технику в структуру судебных речей и довел судебное красноречие до такой завершенности формальной отделки, которая сделала их образцом для ораторов последующего времени. Составители же торжественных речей ориентировались на энкомии самого Исократа.

Менее очевидным было влияние Исократа на стиль политических ораторов. В их речах исократовская гладкость и формализм уступали место страстному пафосу. С именем Демосфена (384—322 гг. до н. э.), крупнейшего политического оратора Греции, связан расцвет нового стиля аттической прозы, получивший впоследствии название «мощного».

Фигура Демосфена стоит в центре той борьбы, которая разгоралась в середине IV в. между македонским абсолютизмом и греческими полисами. Эта борьба велась за морские пути и проливы и превратилась для Греции в борьбу за независимость. Она началась в 357 г. с захвата Филиппом Македонским нескольких городов на Фракийском побережье (Амфиполя, Пидны, Потидеи) и завершилась утратой полисной самостоятельности греков в 338 г. до н. э.

С 351 г. и до последних дней жизни Демосфен был фактическим руководителем антимакедонских сил Греции. Его речи в народном собрании разоблачали политику Филиппа и промакедонской партии в Афинах. В отличие от Исократа, смотревшего на Филиппа как на возможного спасителя Греции, который объединит враждующие полисы и возглавит поход на Восток, Демосфен видел в македонском монархе угрозу самому существованию эллинства, угрозу полисной демократии прежде всего. Политический курс Демосфена требовал консолидации военных сил Афин для отпора Македонии и развенчания личности Филиппа, имевшего немало сторонников в самой Греции. Против Филиппа обращено восемь знаменитых речей Демосфена, получивших название «Филиппик».

Демосфену приписывается 60 речей, из них 20 новейшая критика признает неподлинными. К «Филиппикам» относятся «I речь против Филиппа» (351); три олинфских речи (349); речь «О мире» (346); «II речь против Филиппа» (344); «Херсонесская речь» (341); «III речь против Филиппа» (341).

Рассчитанные на шеститысячную аудиторию народного собрания, речи Демосфена несут в себе колоссальную силу эмоциональной экспрессии, заключенную и в самих образах, и в строении фразы. Логическая аргументация заменена здесь инвективой, портрет противника строится из конкретных, уничижающих его деталей и превращается в мишень саркастических нападок. Слог Демосфена впитал в себя технику исократовского благозвучия, но исократовскую плавность сменила взволнованная напряженность и динамика; антитезы и параллелизмы уступили место перечислениям, анафорам, вопросам, восклицаниям, целым диалогам в речах. Лексика стала более точной и конкретной. Если у Лисия слово подчеркивалось его особым местом в схематизированном потоке речи, у Исократа — фоном всех остальных слов, то у Демосфена его стало выделять собственное, смысловое значение и его начальное место в периоде. К числу украшающих приемов добавились многочисленные метафоры.

За потрясающую силу эмоционального эффекта последующие поколения называли Демосфена просто «оратором», подобно тому, как Гомера называли «поэтом».

Наряду с красноречием политических ораторов главной формой публицистики и политической борьбы в IV в. стали жанры повествовательной прозы. Они развивались под прямым влиянием риторики Исократа — разработанной им техники слова и предлагаемой политической линии.

Наиболее талантливым последователем Исократа и самым большим мастером аттической повествовательной литературы IV в. был Ксенофонт Афинский (ок. 426—354 г. до н. э.). Состоятельный афинянин, он в молодости слушал беседы Сократа, затем завербовался в наемное

391

войско персидского царевича Кира Младшего (401), а после возвращения из похода Кира долгое время жил в Пелопоннесе, занимаясь литературным трудом.

Ксенофонту принадлежат следующие сочинения: «Анабасис» в семи книгах — автобиографическое повествование об участии писателя в походе на Вавилон в войске персидского царевича Кира Младшего, выступившего против своего брата Артаксеркса II в 401 г., и об обратном походе десятитысячного греческого отряда после разгрома армии Кира; «Греческая история» в семи книгах, служащая непосредственным продолжением «Истории» Фукидида; панегирическая биография «Агесилай»; «Киропедия» («Воспитание Кира» в восьми книгах); «Воспоминания о Сократе» («Меморабилии») в четырех книгах; «Апология Сократа», диалоги «Пир», «Гиерон», «Домострой» и несколько небольших трактатов — «О псовой охоте», «О верховой езде».

В прозе Ксенофонта центральное место занял портрет современника. Если Геродот видел в мире неизбежный «круговорот человеческих дел» (смену счастья и несчастья), Фукидид — политическое и экономическое соперничество государств, то для Ксенофонта важнее всего личные качества человека, ими обусловлен для него ход событий в обществе, и именно они интересуют его. Тема современника получила у него освещение, дотоле неизвестное греческой литературе: образы философа и домохозяина, командира и солдата впервые предстали как воплощение определенных линий жизни и норм поведения. Следуя методу риторики, Ксенофонт объяснял действия людей их природными свойствами. Созданные им портреты построены по одному принципу: перечисляются этические качества и те поступки персонажа, в которых они обнаруживаются. Схема Ксенофонта шире исократовской — этическая норма героя раскрывается более детально, в нее включается знакомая Ксенофонту этика сократовского кружка с требованиями выдержки личного обаяния и гуманности (philanthropia). Мотив гуманности становится определяющим для художественной манеры Ксенофонта. Он показывает своих героев в их отношениях к другим людям и рассматривает эти отношения как чисто человеческие прежде всего: «Он часто наказывал солдатам не смотреть на пленных как на преступников и не мстить им, а видеть в них людей и оберегать их», — пишет Ксенофонт про одного из своих героев («Агесилай», I, 21).

Излюбленная форма его сочинений — мемуарное и биографическое повествование, в котором портрет занимает центральное место.

Своим собственным странствованиям с войском Кира Ксенофонт посвятил «Анабасис», написав его от имени некоего Фемистогена. Путевые записки вылились в полный драматизма рассказ о том, как военный командир Ксенофонт, преодолевая бесчисленные препятствия, вывел вверившееся ему войско из глубин Азии к родным берегам Средиземноморья. В поле зрения автора попали мельчайшие подробности похода: география местности, внешний вид и обычаи варваров, страдания греческих наемников от стужи и голода, их печали и радости. Описание хода событий подчинено эмоциональной интонации, достигающей, благодаря композиционному приему контраста, огромной напряженности звучания. Примером может служить знаменитый эпизод выхода греков к морю: «На пятый день они пришли к горе по имени Фехес. Когда передовые солдаты взошли на гору, они подняли крик. Ксенофонт и дальние солдаты подумали, что это какие-то новые враги напали на эллинов спереди; а сзади в это время угрожали им жители выжженной области, и солдаты дальнего отряда, устроив засаду, убили нескольких человек, а нескольких взяли в плен, захватив при этом около 20 плетеных щитов, покрытых воловьей косматой кожей. Между тем крик усилился и стал ближе расстояния, так как непрерывно подходившие отряды бежали бегом к продолжавшим все время кричать солдатам, отчего возгласы стали громче, поскольку кричавших становилось больше. Тут Ксенофонт понял, что произошло нечто более значительное. Он вскочил на коня и в сопровождении Ликия и всадников поспешил на помощь. Вскоре они услышали, что солдаты кричат: «Море, море!» [...] Когда все достигли вершины, воины в слезах бросились обнимать друг друга, стратегов и лохагов. И тотчас же, неизвестно по чьему приказу, они нанесли камней и сложили большой курган» (IV, 7, 21—25. Перевод М. И. Максимовой).

Эта сцена «Анабасиса» воспета Г. Гейне в его «Приветствии морю»:

Таласса! Таласса!
Приветствую тебя, вечное море!
Приветствую от чистого сердца
Десять тысяч раз,
Как некогда приветствовали
Десять тысяч сердец,
Невзгодотомимых, отчизновлекомых
Прославленных греческих сердец...

(Перевод П. Карпа)

В «Киропедии» («Воспитание Кира») биографическая повесть перерастает в картину социальной утопии. Ксенофонт рисует жизнь полулегендарного персидского царя Кира Старшего как образец идеального правления. Используя

392

технику риторического портрета, он соотносит поступки героя с чертами его характера и толкует счастье Кира как результат и плод его доблести. В основу действий своего героя Ксенофонт кладет мотивы дружбы и гуманности. Он ставит гуманность выше военного таланта (VIII, 4, 8) и дружбу понимает как средство подчинения подданных правителю. Ксенофонт наполняет свой рассказ множеством бытовых и интимных сценок — описывает детские забавы Кира, его пирушки с солдатами и заканчивает повесть его предсмертной беседой. Личные отношения кладутся здесь в основу социальных: гуманность Кира привлекает к нему друзей и обеспечивает ему их поддержку.

«Киропедия» прокладывает путь литературе эллинизма — образ Кира уже близок к политической этике эллинизма, а сама структура биографической повести предвосхищает жанр позднегреческого романа. С эллинистической литературой сближается и фигура Сократа, созданная Ксенофонтом в его «Воспоминаниях», предвосхищая распространенный позднее образ философа-моралиста.

Наряду с расцветом портретного искусства и мемуарно-биографических форм в прозе IV в. шло перерождение жанра историографии. Вместо фукидидовской политической философии утверждалось два направления среди историков — историков, пишущих с развлекательной целью, и историков-публицистов.

Из авторов развлекательных историй нам известен Ктесий, врач, долго служивший при дворе персидского царя, бывший в Индии и составивший истории Персии и описание Индии, полные диковинных подробностей и занимательных рассказов, уступающих, однако, геродотовским в достоверности фактов.

Историки-публицисты проходили обучение в школе Исократа, среди них самыми знаменитыми были Филист, историк Сицилии, Эфор, автор первой всеобщей истории в 30 книгах, Феопомп, написавший «Извлечение из истории Геродота», «Греческую историю» (411—394 гг. до н. э.) и «Историю Филиппа».

«Греческая история» Ксенофонта служит как бы связующим звеном между Фукидидом и историками-публицистами. Ксенофонт задумал свою историю как продолжение «Истории Пелопоннесской войны», но в ходе событий он видит уже не фукидидовский объективный закон, а непреложность этических норм. На междоусобную борьбу полисов Ксенофонт смотрит как на кару за клятвопреступление спартанцев. Он не стремится к воспроизведению целостной картины, и его искусство проявляется больше всего в обрисовке деталей и отдельных сцен.

Политическая философия делается теперь предметом изучения уже не историографии, а философских школ Платона и Аристотеля.

Знатный афинянин Аристокл по прозвищу Платон, т. е. «широкий» (427—347 гг. до н. э.), в юности был слушателем Сократа. После смерти учителя в 399 г. он на несколько лет покинул Афины и посетил за эти годы главные центры математического знания Греции — мегарскую школу в Аттике и пифагорейскую общину в Италии. По возвращении на родину Платон около 386 г. до н. э. открыл философскую школу, Академию, названную так по имени героя Академа, которому был посвящен гимнасий, где происходили занятия. В основу платоновского обучения был положен метод математики: входящего встречала надпись: «Да не вступает сюда человек, не сведущий в геометрии!»

  • Практическая часть. Таблица 2 - Аналитический расчет политроп сжатия и расширения Номер точки OX, мм
  • Microeconomics
  • Глава 1. Под редакцией Л
  • Самодействующие муфты
  • Теоретична (академічна) і прикладна соціологія.
  • Основные черты европейского порядка второй половины 20-х годов
  • ГЛАВА 10. Это было похоже на ожог медузы
  • От одного участника принимается неограниченное количество конкурсных работ, в каждой из которых должна быть описана только 1 идея по развитию и благоустройству Парка.
  • СТАДИИ: 1.Тревоги 2.Резистентности 3.Истощения.
  • ХЛЕБ И ШОКОЛАД
  • ID3 OTENC@WXXX[1]TCOPTIT2­Mama Said Knock You Out (1991)TRCK 10TYER1991TPUBDef 117 страница
  • Картинка 64. «Послания Апостолов». Сюрпризы дилеров «благословения Авраамова» для нашего стада
  • Фіскально-адміністративні органи Німеччини
  • Классификация понятий
  • Молитва Давида.
  • акроэкономические цели
  • Торможение двигательных проявлений
  • Z=ZR+ZL+ZC- полный импеданс цепи.
  • Пятнадцатое столетие медленно, но неуклонно приближалось к зениту. В кровавой бойне Алой и Белой розы гибли английские бароны, но еще далеко было до битвы при Босворте, после которой Англия станет 9 страница
  • Воображаемые блохи