Боб Саути! Ты — поэт, лауреат 8 страница

К себе рванул он дочь, ей руку сжав,

Меж тем Жуана стража окружила,

Осиным роем на него напав

Напрасно билась, напрягая силы,

Гайде я руках отца, как злой удав,

Ее держал он. От нее закрыла

Жуана стая хищников, но он

Еще боролся, битвой увлечен.

Один бежал с разбитой головою,

Другой упал с разрубленным плечом,

Но третий ловко вашего героя

Ударил быстро вынутым ножом:

И тут уж все накинулись гурьбою

На юношу. Кровь полилась ручьем

Из нанесенной ятаганом раны

На голове несчастного Жуана.

Они его связали в тот же миг

И унесли из комнаты. Тогда же

Им подал знак безжалостный старик,

И мой красавец под надзором — стражи

Был переправлен на пиратский бриг,

Где был он в трюм немедленно посажен,

И строго приказали часовым

Неутомимо наблюдать за ним.

Как странен мир, читатель дорогой!

Признаться, мне ужасно неприятно,

Что человек богатый, молодой,

Красивый, и воспитанный, и знатный.

Изранен, связан буйною толпой

И, по капризу воли непонятной,

Отправлен в море только оттого,

Что полюбила девушка его!

Но я почти в патетику впадаю,

Растроганный китайской нимфой слез,

Лирической Кассандрой — музой чая!

Я раскисаю, как молокосос,

Когда четыре чашки выпиваю!

Но чем же утешаться, вот вопрос?

Мне вина, несомненно, не под силу,

А чай и кофе — чересчур унылы,

Когда не оживляет их Коньяк

Прелестная наяда Флегетона.

Увы! Ее пленительных атак

Не терпит мой желудок воспаленный!

Я прибегаю к пуншу: как — никак

Довольно слаб сей друг неугомонный

Бесед полночных, но и он подчас

Недомоганьем наделяет нас!

Оставил я несчастного Жуана

Израненным, страдающим уныло,

Но не сравнится боль телесной раны

С отчаяньем Гайдэ; ведь не под силу

Таким сердцам смиряться пред тираном.

Из Феса мать ее происходила

Из той страны, где, как известно всем,

Соседствуют пустыня и Эдем.

Там осеняют мощные оливы

Обложенные мрамором фонтаны,

Там по пустыне выжженной, тоскливой

Идут верблюдов сонных караваны,

Там львы рычат, там блещет прихотливо

Цветов и трав наряд благоуханный,

Там древо смерти источает яд,

Там человек преступен — или свят!

Горячим солнцем Африки природа

Причудливая там сотворена,

И кровь ее горячего народа

Игрой добра и зла накалена.

И мать Гайдэ была такой породы:

Ее очей прекрасных глубина

Таила силу страсти настоящей,

Дремавшую, как лев в зеленой чаще.



Конечно, дочь ее была нежней:

Она спокойной грацией сияла;

Как облака прекрасных летних дней,

Она грозу безмолвно накопляла;

Она казалась кроткой, но и в ней,

Как пламя, сила тайная дремала

И, как самум, могла прорваться вдруг,

Губя и разрушая все вокруг.

В последний раз видала Дон-Жуана

Гайдэ поверженным, лишенным сил,

Видала кровь, текущую из раны

На тот же пол, где только что ходил

Ее Жуан, прекрасный и желанный!

Ужасный стон ей кровь заледенил,

Она в руках отца затрепетала

И, словно кедр надломленный, упала.

В ней что — то оборвалось, как струна.

Ей губы пеной алою покрыла

Густая кровь. Бессильная, она

И голову и руки опустила,

Как сломанная лилия, бледна:

Напрасна трав целительная сила

В подобный миг, когда уже навек

Теряет связи с жизнью человек.

И так она лежала много дней,

Безжизненная, словно не дышала,

Но смерть как будто медлила — и в ней

Уродство тленья все не проступало

И на лицо причудливых теней

Не налагало, светлое начало

Прекрасной жизни, юная душа,

В ней оставалась нежно — хороша.

Как в мраморном бессмертном изваянье,

Одна лишь скорбь навек застыла в ней,

Так мраморной Киприды обаянье

От вечности своей еще нежней.

Лаокоона страстные терзанья

Прославлены подвижностью своей,

И образ гладиатора страдающий

Живет в веках, бессмертно умирающий.

И вот она очнулась наконец,

Но странное то было пробужденье:

Так к жизни пробуждается мертвец;

Ему все чуждо. Ни одно явленье

Уже не воскресит таких сердец,

В которых только боли впечатленье

Еще осталось — смутное пока.

На, миг вздремнула Фурия — тоска.

Увы, на все она глядела лица

Бесчувственно, не различая их,

Была не в силах даже удивиться,

Не спрашивала даже о родных;

В ней даже сил уж не было томиться;

Ни болтовня подруг ее былых,

Ни ласки их — ничто не воскресило

В ней чувств, уже сроднившихся с могилой.

Она своих не замечала слуг,

И на отца как будто не глядела,

Не узнавала никого вокруг

И ничего уж больше не хотела.

Беспамятство — причудливый недуг

Над нею, как заклятье, тяготело.

И только иногда в ее глазах

Являлась тень сознанья, боль и страх!

Арфиста как-то а комнату позвали;

Настраивал довольно долго он

Свой инструмент, и на него вначале

Был взор ее тревожный устремлен.

Потом, как будто прячась от печали,

Она уткнулась в стенку, словно стон

Тая. А он запел о днях далеких,

Когда тиранов не было жестоких.

Такт песни отбивала по стене

Она устало пальцами. Но вскоре

Запел арфист о солнце, о весне

И о любви. Воспоминаний море

Открылось перед нею, как во сне,

Вся страсть, все счастье, все смятенье горя,

И хлынула из тучи смутных грез

Потоком горным буря горьких слез.

Но были то не слезы облегченья:

Они взметнули вихрь в мозгу больном,

Несчастная вскочила и в смятенье,

На всех бросаясь в бешенстве слепом,

Без выкриков, без воплей, в исступленье.

Метаться стала в ужасе. Потом

Ее связать пытались, даже били,

Но средств ее смирить не находил".

В ней память лишь мерцала; тяжело

И смутно в ней роились ощущенья;

Ничто ее заставить не могло

Взглянуть в лицо отца хоть на мгновенье.

Меж тем на все вокруг она светло

Глядела в бредовом недоуменье,

Но день за днем не ела, не пила

И, главное, ни часу не спала.

Двенадцать дней, бессильно увядая,

Она томилась так — и как-то вдруг

Без стонов наконец душа младая

Ушла навек, закончив жизни круг

И вряд ли кто, за нею наблюдая,

Из нежных опечаленных подруг

Заметил миг, когда застыли веки

И взора блеск остекленел навеки.

Так умерла она — и не одна:

В ней новой жизни брезжило начало,

Дитя греха, безгрешное, весна,

Которая весны не увидала

И в землю вновь ушла, не рождена,

Туда, где все, что смято, что увяло,

Лежит, — и тщетно свет свой небо шлет

На мертвый сей цветок и мертвый плод!

Конец всему! Уж никогда отныне

Не прикоснутся к ней печаль и стыд,

Не суждено ей было, как рабыне,

Сносить года страданий и обид!

Прекрасен был, как неба купол синий,

Ее блаженства краткого зенит,

И мирно спит она во тьме могилы

На берегу, где отдыхать любила.

И остров этот стал угрюм и тих:

Безлюдные жилища исчезают,

Лишь две могилы средь лугов пустых

Пришельцу иногда напоминают

О ней и об отце ее, но их

Никто не ищет и не замечает,

Лишь волны гимном траурным гремят,

Скорбя о ней — красавице Циклад.

Но греческиe девушки порой

Ее со вздохом в песне поминают,

Да, коротая ночь, старик иной

Ее отца рассказом воскрешает:

Его отвагой и ее красой

Туманные легенды наполняет

О том, что мстит любовь себе самой,

Платя за счастье страшною ценой.

Но бросим эту тему тем не менее.

Безумных я описывать боюсь,

По правде говоря — из опасения,

Что тронутым и сам я покажусь!

Притом весьма — капризное творение

Моя подруга муза; я вернусь

К Жуану: он, захваченный врагами,

Октав уж двадцать как оставлен нами.

Изранен, "связан, скован, заточен",

Два дня лежал Жуан, с судьбой не споря,

На третий день совсем очнулся он

И увидал себя в открытом море.

Вдали синел священный Илион,

Но мой герой в таком был сильном горе,

Что Илион а видеть не хотел

И на сигейский мыс не поглядел.

Над Геллеспонтом — символ гордой силы,

Надменно озирая острова,

Стоит курган бесстрашного Ахилла,

Гипотеза ученых такова!

А рядом — неизвестная могила;

Кого — о том не ведает молва.

(Когда б герои эти живы были,

Они бы всех живущих перебили!)

Равнины невозделанный простор,

Курганы без надгробий, без названья,

Вершина Иды над цепями гор

И берегов Скамандра очертанья;

Здесь обитала Слава с давних пор,

Здесь древности покоются преданья.

Но кто тревожит Илиона прах?

Стада овец и сонных черепах!

Печальные селенья, кипарисы,

В пустынном поле — ржанье табунов;

Пастух, едва ль похожий на Париса,

Глазеет на проезжих болтунов,

Мечтающих о родине Улисса

Со школьных лет. И, набожно-суров,

Повсюду турок с трубкой восседает;

Ну, а фригийцы где? А черт их знает!

Итак, Жуан печально созерцал,

Удел раба предчувствуя уныло,

Лазурь морскую, и уступы скал,

И греков горделивые могилы.

Вопросов он пока не задавал,

Его потеря крови изнурила,

Да и ответы стражи для него

Не значили бы ровно ничего.

Он увидал товарищей по плену,

Артистов — итальянцев молодых;

Они — то рассказали откровенно

Подробности превратностей своих:

Как водится, в Сицилию на сцену

Спешила из Ливорно труппа их.

Их продал импресарио пирату

И взял за это небольшую плату!

Один из них особенно болтал;

Он buffo* был и buffo оставался,

Он искренне, сердечно хохотал

И беззаботным комиком держался;

Он распродажи пленных ожидал

И в шуточках веселых изощрялся,

Меж тем как тенор сумрачно грустил,

А примадонна выбилась из сил.

* Певец комической оперы (итал.).

"Однажды ночью, — комик говорил,

Макиавелли сей, наш импресарио,

Сигналом чей — то бриг остановил

У берега: Corpo di Caio Mario*!

Потом нас на корабль пересадил,

Без всякого намека на salario*;

Но если любит пение султан,

То мы легко наполним свои карман!

*Буквально: тело Кая Мария; восклицание, выражающее возмущение или удивление (итал.).

*Жалованье (итал.).

Конечно, примадонна старовата,

И хрипоте подвержена подчас,

И стала петь, пожалуй, плоховато;

Зато подруга тенора у нас

Одарена природою богато;

Она на карнавале прошлый раз

Отбила графа юного Чиконья

У старой принчипессы из Болоньи!

Хорош у нас балетный персонал:

Пленяет всеми качествами Нини,

Пятьсот цехинов прошлый карнавал

Доставил хохотушке Пелегрини.

(Нетрудно столь ничтожный капитал

Растратить беззаботной балерине!)

А вот гротеска — эта бы могла

Очаровать я души и тела!

Солисткам фигурантки уступают,

Но миленькие личики и тут

Невольно покупателей меняют

И сбыт на рынке, видимо, найдут!

Одна, положим, шест напоминает,

Хоть в ней талант я чувства признают,

Но с этакой фигурой где же взяться

Изяществу, чтоб в танцах отличаться?

Мужчин у нас хороших нет совсем;

У musico* вот голос петушиный

(Конечно, бас дается нам не всем,

И есть тому особые причины),

Но евнухом устроиться в гарем

Способен сей талантливый мужчина,

Хоть папа третий пол всегда ценил,

Но петь любимцев он не научил.

*Оперный премьер (итал.).

У тенора — излишек аффектации,

А бас, как бык, рычит и завывает,

Не признает ни нот, ни пунктуации;

Хоть наша примадонна замечает

В нем редкое богатство интонации,

Однако точно так же распевает,

Тревожа мирный сон полей и сел.

Рулады исполняющий осел.

Не позволяет сдержанность моя

Упоминать о собственном таланте,

Но вы видали чуждые края

И слышали вы имя Раукоканти?

Так знайте: Раукоканти — это я!

Когда вы в Луго будете, достаньте

Себе билет, и небом поклянусь,

Еще я перед вами отличусь.

Наш баритон — заносчивый мальчишка,

Играет плохо, не умеет петь,

Но искренне уверен, хвастунишка,

Что мог бы в целом мире прогреметь!

Едва годится слабый голосишко

Для уличного пенья! Жаль смотреть!

Изображая страсть и муки ада,

Зубами он скрежещет без пощады!"

Здесь Раукоканти пламенный рассказ

Нарушило пиратов появленье,

И пленники услышали приказ

Спуститься в трюм. Со вздохом сожаленья

Увидели они в последний раз

Под ясным небом в дымке отдаленья

Веселый танец ярко-голубых

Свободных и счастливых волн морских.

Затем сказали им, что в Дарданеллы

Придет его величества фирман

(Без коего не обойдется дело

В стране богохранимой мусульман!)

Там закуют их прочно и умело

И повезут, как стаю обезьян,

В Константинополь, где раба на рынке

Купить и выбрать легче, чем ботинки!

Когда попарно их сковали всех:

С мужчинами мужчин, а даму с дамой,

Нечетными остались, как на грех

(Игра судьбы капризной и упрямой),

Мой бедный Дон-Жуан и… (право, смех!

Порою шутка совместима с драмой!)

Цветущая красотка: мой герой

Прикован был к вакханке молодой!

К несчастью, Раукоканти поместили

В одной упряжке с тенором: они

Друг друга, несомненно, не любили

На сцене все враждуют искони!

Но эти двое дня не проводили

Без ярых словопрений, хоть сродни

Они друг другу были почему — то:

"Arcades ambo"*, id est* — оба плуты!

* "Аркадские пастухи" (лат.).

* То есть (лат.).

Партнершею героя моего

Была красотка родом из Анконы,

Прекрасное, живое существо,

В отличном смысле слова "bella donna"*.

Во всех улыбках — блеск и торжество,

Глаза черны как уголь и бездонны,

И каждое движенье, каждый взгляд

Залог неописуемых услад!

* «Красавица» (итал.).

Но тщетно эти прелести взывали

К печальному Жуану словно мгла,

Ему глаза н сердце застилали

Тоска и боль, руки его не жгла

Ее рука, его не волновали

Прикосновенья, полные тепла,

Ее округлых плеч и рук прекрасных,

Для молодых людей всегда опасных!

В анализ углубляться нам не след,

Но факт есть факт. Жуан был сердцем верен

Возлюбленной своей. На свете нет

Такой любви — уж в этом я уверен!

"Мечтами о снегах, — гласит поэт,

Жар пламени не может быть умерен".

Но мой герой страдал, и мукой он

Был от греховных мыслей защищен.

Здесь мог бы я увлечься описаньем,

Не слишком скромным. В юности моей

Я избегал с особенным стараньем

Такого искушения, ей-ей!

Но критика злорадным замечаньем

Меня тревожит якобы скорей

Протиснется верблюд в ушко игольное

Чем мой роман в семейство богомольнее!

Но все равно — уступчив нравом я!

Я знаю: Смоллет, Прайор, Ариосто

И Фильдинг — эта славная семья

Стеснялись мало, выражались просто

Вести войну словесную, друзья,

Умел и я, провозглашая тосты

Задорные, противников дразнить

И беззаботно ссоры заводить.

Я был драчлив, — мальчишки любят драки!

Но ныне становлюсь миролюбив:

Пускай шумят и спорят забияки!

Пройдет ли мои успех, пока я жив,

Иль сохранится, как маяк во мраке,

Густой туман столетий победив,

Шуршанье трав в полночный час унылый

Не прекратится над моей могилой.

Поэты, нам известные сейчас,

Избранниками славы и преданья

Живут среди людей один лишь раз,

Но имени великого звучанье

Столетий двадцать катится до вас,

Как снежный ком. Чем больше расстоянье,

Тем больше глыба, но она всегда

Не что иное, как скопленье льда.

Увы, читатель, слава номинальна,

И номиналы славных имена:

Невоскресимый прах молчит печально,

Ему, наверно, слава не нужна.

Все погибает слепо я фатально

Ахилл зарыт, н Троя сожжена,

И будущего новые герои

Забудут Рим, как мы забыли Трою.

Сметает время даже имена

Великих дел; могилу ждет могила.

Весну сменяет новая весна,

Века бледнеют, все теряет силы,

Бесчисленных надгробий имена

Становятся безжизненно — унылы

С теченьем лет, и так же, как живых,

Пучина смерти поглощает их.

Нередко я вечернею порою

Смотрю на холм с надломленной колонной

И вспоминаю юношу — героя:

Как умер он, прекрасно вдохновленный

Своею славой. Как он жил борьбою

Равенны, благородно — возмущенной!

О, юный де Фуа! И он — и он

На скорое забвенье обречен!

Обычно все могилу посещают,

Где Данта прах покоится смиренно;

Ее священным нимбом окружает

Почтенье обитателей Равенны,

Но будет время — память обветшает,

И том терцин, для нас еще священный,

Утонет в Лете, где погребены

Певцы для нас безгласной старины

Все памятники кровью освящаются,

Но скоро человеческая грязь

К ним пристает — и чернь уж их чуждается.

Над собственною мерзостью глумясь!

Ищейки за трофеями гоняются

В болоте крови. Славы напилась

Земля на славу, и ее трофеи

Видений ада Дантова страшнее!

Но барды есть! Конечно, слава — дым,

Хоть люди любят запах фимиама:

Неукротимым склонностям таким

Поют хвалы и воздвигают храмы.

Воюют волны с берегом крутым

И в пену превращаются упрямо.

Так наши мысли, страсти и грехи,

Сгорев, преображаются в стихи.

Но если вы немало испытали

Сомнений, приключений и страстей,

Тревоги и превратности познали

И разгадали с горечью людей,

И если вы способны все печали

Изобразить в стихах, как чародей,

То все же не касайтесь этой темы;

Пускай уж мир лишается поэмы!

О вы, чулки небесной синевы,

Пред кем дрожит несмелый литератор,

Поэма погибает, если вы

Не огласите ваше "imprimatur"*.

В обертку превратит ее, увы,

Парнасской славы бойкий арендатор!

Ах, буду ль я обласкан невзначай

И приглашен на ваш Кастальский чай?

*Разрешение к печати; буквально: "Да будет напечатано" (лат.).

А разве «львом» я быть не в силах боле?

Домашним бардом, баловнем балов?

Как Йорика скворец, томясь в неволе,

Вздыхаю я, что жребия мой суров;

Как Вордсворт, я взропщу о грустной доле

Моих никем не читанных стихов;

Воскликну я: "Лишились вкуса все вы!"

Что слава? Лотерея старой девы!

Глубокой, темной, дивной синевой

Нас небеса ласкают благосклонно

Как синие чулки, чей ум живой

Блистает в центре каждого салона!

Клянусь моей беспечной головой,

Подвязки я видал того же тона

На левых икрах знатных англичан;

Подвязки эти — власти талисман!

За то, что вы, небесные созданья,

Читаете поэмы и стишки,

Я опровергну глупое преданье,

Что носите вы синие чулки!

Не всякую натуру портит знанье,

Не все богини нравом столь жестки:

Одна весьма ученая девица

Прекрасна и… глупа, как голубица.

Скиталец мудрый Гумбольдт, говорят

(Когда и где — потомству неизвестно),

Придумал небывалый аппарат

Для измеренья синевы небесной

И плотности ее. Я буду рад

Измерить — это очень интересно

Вас, о миледи Дафна, ибо вы

Слывете совершенством синевы!

Но возвращаюсь к нашему рассказу.

В Константинополь пленников привез

Пиратский бриг. На якорь стал он сразу.

Ему местечко в гавани нашлось.

Чумы, холеры и другой заразы

В столицу он как будто не занес,

Доставив на большой стамбульский рынок

Черкешенок, славянок и грузинок.

Иных ценили дорого: одна

Черкешенка, с ручательством бесспорным

Невинности, была оценена

В пятнадцать сотен долларов. Проворно

Ей цену набавляли, и цена

Росла; купец накидывал упорно,

Входя в азарт, пока не угадал,

Что сам султан девицу покупал.

Двенадцать негритянок помоложе

Довольно высоко ценились тут.

Увы, освобожденных чернокожих,

На горе Уилберфорсу продают,

Притом теперь значительно дороже!

(С пороком воевать — напрасный труд!

Порок больших расходов не боится.

А добродетель чахнет — и скупится!)

У каждого особая судьба:

Кого купил паша, кого — евреи,

Кто примирился с участью раба,

Кто утвердился в должности лакея,

А женщины — ведь женщина слаба

Надеялись достаться поскорее

Нестарому визирю и мечтать

Его женой или рабыней стать!

Но позже все подробно расскажу я,

Все приключенья точно передам.

Пока перо на время отложу я;

Глава длинна, я понимаю сам;

Я сам на многословье негодую,

Но докучаю вежливым друзьям.

Теперь пора: оставим Дон-Жуана,

Как Оссиан, "до пятого дуана".

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Когда прелестно и медоточиво

Поют поэты о любви своей

И спаривают рифмы прихотливо,

Как лентами Киприда — голубей,

Не спорю я, они красноречивы;

Но чем творенье лучше, тем вредней:

Назон и сам Петрарка, без сомнений,

Ввели в соблазн десятки поколений.

Но я и не хочу изображать

Любовные дела в приятном свете,

Я буду строго факты излагать,

Имея поучение в предмете;

Моралью буду я опровергать

Мечты и страсти пагубные эти,

И (только бы не выдал мой Пегас!)

Я критиков порадую не раз.

Реки морской живые берега,

Дворцами испещренные богато,

Софии купол, гордые снега

Олимпа, и военные фрегаты,

И рощи кипарисов, и луга

Я эти страны пел уже когда — то:

Они уже пленяли, не таю,

Пленительную Мэри Монтегю.

, я пристрастен к имени «Мария»!

Мне был когда — то дорог этот звук;

Я снова вижу дали золотые

В тумане элегических разлук,

Оно живит мои мечты былые,

Оно меня печалит, милый друг,

А я пишу рассказ весьма холодный,

От всяческой патетики свободный.

Играли волны, ветер пробегал,

Торжественно вдали синели горы,

От Азии Европу отделял

Поток могучий пенного Босфора,

И открывалась за грядою скал

Седая даль эвксинского простора

И злой прибой. Из всех морских пучин

Опаснейшая — все — таки Эвксин!

Стояла осень; ночи нарастают

В такую пору и темнеют дни,

И беспощадно Парки обрывают

Рыбачьи жизни. О, не мы одни,

Когда нас буря в море настигает,

Исправиться клянемся искони!

Но мертвый клятвы выполнить не в силах"

А спасшийся, глядишь, — и позабыл их.

На рынке было множество рабов

Различных наций. Сумрачно стояли

Продрогшие бедняги у столбов,

Друзей, родных, свободу вспоминали,

Кляли свой плен со скрежетом зубов,

Лишь негры, как философы, молчали

И огорчались меньше всех других:

Семь шкур уж* не раз спускали с них

Мой Дон-Жуан, по молодости лет,

Превратности встречать бы должен смело,

Но грустно он глядел на белый свет

И смахивал слезинки то и дело.

Он ослабел от раны, спору нет,

А может быть, душа его болела:

Объятья милой на ярмо раба

Сменить — едва ль завидная судьба!

Такое бы и стоика сломало,

А он держался твердо как — никак,

И вся его осанка подтверждала,

Что он и дворянин и не бедняк.

Притом его одежда привлекала

Барышников и попросту зевак:

Прикидывали опытные люди,

Что выкуп за него хороший будет.

Итак, базар невольничий пестрел

То белыми, то черными телами,

И, выбирая кто и что хотел,

Купцы как будто рылись в старом хламе.

Герой мой молча в сторону смотрел,

Но тут мужчина с серыми глазами,

Лет тридцати, еще в расцвете сил,

Его вниманье — вдруг остановил.

Имел он статный рост и крупный нос,

Румянец свежий при отличной коже,

Красивый отблеск вьющихся волос,

Хороший лоб, и рот, и зубы тоже.

Он, видимо, немало перенес

И ранен был, но не утратил все же

Того sang-froid*, с которым истый бритт

Бесстрастно на вселенную глядит.

*Хладнокровие (франц.).

Он тоже сразу обратил вниманье

На юношу, прекрасного собой,

И, ощутив подобье состраданья,

Чужой тотчас же занялся судьбой.

Он пригляделся к этому созданью,

Еще не искушенному борьбой,

И угадал живых страстей кипенье

И полнее отсутствие терпенья.

"Послушайте-ка, юноша! Сейчас

В толпе рабов, несчастной и презренной,

Куда судьба забросила и нас,

Одни лишь мы, пожалуй, джентльмены!

А потому в такой опасный час

Должны мы быть знакомы непременно.

Я буду вам полезен, может быть.

Вы кто по крови, я хотел спросить?"

Жуан сказал: "Испанец!" Тот ответил:

"Я так и знал, что вы не жалкий грек,

Ваш гордый взгляд я сразу же заметил.

Что ж! На фортуну жаловаться грех,

Причудница играет всем на свете:

Сейчас — удар, а через час — успех.

Она со мной не лучше поступила,

Но, признаюсь, меня не удивила!"

Простите, сэр, — Жуан его спросил,

Что привело вас в это состоянье?"

"Шесть турок, цепь и превосходство сил!"

"Простите мне нескромное желанье

Узнать, откуда вы?" — "О, я служил

В войсках у русских: получил заданье

Суворова взять Видин, а взамен,

Как видите, был взят врагами в плен".

"А есть у вас друзья?" — "Помилуй бог!

Они меня покамест не тревожат!

Ну вот, я рассказал вам все, что мог,

Теперь и вы расскажете, быть может?"

"Увы, исполнен горестных тревог

Рассказ мой долгий! Боль мне сердце гложет!"

"Тогда молчите: горестный рассказ,

Коль долог он, печальней во сто раз.

Не падайте же духом! В ваши годы

Фортуна, как любовница, мила;

Взвалить на вас все беды и невзгоды

Она никак надолго не могла.

Нельзя сердиться на закон природы;

Превратны наши судьбы и дела!

Смиримся же; таков рассудка голос:

Серпа желаньям не перечит колос!"

"О, я грущу не о судьбе своей!

Вздохнул Жуан. — Я плачу о любимой!"

И в темной глубине его очей

Блеснула боль тоски неутолимой.

"О, как сильна печаль души моей!

О, как жесток мой рок неумолимый!

Я перенес такое, видит бог,

Дата добавления: 2015-09-29; просмотров: 13 | Нарушение авторских прав

  • Простота и наглость - разные вещи
  • Толкование о пытанных
  • Победы в Великой Отечественной войне
  • Теоретическая часть. ПАТОБИОХИМИЯ СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТОЙ СИСТЕМЫ И МЫШЕЧНОЙ ТКАНИ.
  • Особливості пенсійного забезпечення за вислугу років окремих категорій працівників
  • Режиссура. В трактовке, раскрытии и воплощении драмы на сцене, в реали­зации
  • сновные новообразования младшего школьного возраста.
  • Международно-правовая защита прав человека
  • Протоколы дифференцированной хирургической тактики
  • Сельскохозяйственные земли.
  • Глава XXIV
  • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 13 страница
  • Структура виробництва 7 страница
  • Путаница». iВыпал снег и к нам прилетели журавли
  • 24[1]ú {"roamingSettings": [1, 1, [[1, 1, 499999999, "RU"], [2, 500000000, 999999999, "EU"], [3, 1000000000, 1499999999, "NA"]], []], 103 страница
  • Оцінка причин змін загальної суми власних оборотних коштів.
  • I. Translate into English:
  • Стих 2: Фаво́р и Ермо́н/ о И́мени Твое́м возра́дуетася.
  • Шесть типов врожденных способностей.
  • Что такое кредит?