БАБУШКИН ДОМ

За тяжелыми шторами тускло забрезжил рассвет. Нам запретили их открывать.

Кристофер первым проснулся и сел на кровати, зевая, потягиваясь и улыбаясь мне.

– Привет, взъерошенная! – сказал он.

Его собственные волосы были еще растрепаннее моих. Не знаю, почему Бог распорядился так, что у Кристофера и Кори были очень курчавые волосы, а у нас с Кэрри – только немного волнистые. Будучи мальчишкой, мой брат отчаянно пытался распрямить свои кудри, а я сидела, и глядя на него, думала, как было бы хорошо, если бы они оказались на моей голове.

Приподнявшись, я оглядела комнату размером примерно шестнадцать на шестнадцать футов. Она была просторной, но из‑за мебели: двух двуспальных кроватей, высокого массивного комода, двух стульев с толстыми мягкими сиденьями, большого трюмо, двух туалетных столиков с отдельными стульями, да еще и столом из красного дерева, к которому прилагались четыре дополнительных стула, она казалась маленькой и доверху забитой барахлом. Между двумя большими кроватями находился еще один столик с настольной лампой. Всего в комнате было четыре лампы. Пол под всей этой темной массивной мебелью был застелен линялым восточным ковром с золотым орнаментом по краям. Когда‑то красивый, сейчас он выглядел старым и износившимся. Стены были оклеены бумажными обоями кремового цвета с белым рисунком. Покрывала на кроватях были золотистого цвета и сделаны из какого‑то тяжелого материала, вроде простеганного сатина.

На стенах висели три картины. Боже праведный, от одного взгляда на них захватывало дыхание! Гротескные демоны преследовали обнаженных людей в подземных огненно‑красного цвета пещерах. Неправдоподобно страшные чудовища терзали остальные заблудшие души. Все еще шевелящиеся конечности торчали из оскаленных пастей с длинными, острыми, сверкающими клыками.

– То, что ты сейчас рассматриваешь, называется ад, каким некоторые его себе представляют. Ставлю десять против одного, наша ангелоподобная бабушка сама повесила эти репродукции, чтобы напомнить нам, что нас ждет, если мы ослушаемся. Похоже на картины Гойи, – добавил он.

Мой брат действительно знал все. Кроме его главной мечты – стать врачом, он лелеял еще одну – стать художником. Он исключительно хорошо рисовал, писал акварелью, масляными красками и так далее. Ему хорошо удавалось практически все, кроме уборки и ухода за собой.

Как только я попыталась встать и идти в ванную, Кристофер вскочил с кровати и, естественно, опередил меня. Почему мы с Кэрри были так далеко от ванной? В нетерпении я села на край кровати, качая ногами из стороны в сторону, и стала ждать, пока он выйдет.

Кэрри и Кори беспокойно заворочались и одновременно проснулись. Они сели и начали зевать, глядя друг на друга, как в зеркало, тереть глаза и сонно озираться по сторонам. Потом Кэрри решительно произнесла:

– Мне здесь не нравится!

Это было неудивительно. Кэрри родилась с определенным мнением обо всем на свете. Даже не начав говорить, а заговорила она в девять месяцев, она точно знала, что она любила, а чего терпеть не могла. Для нее не существовало золотой середины: все было или прекрасным или непереносимо‑отвратительным. Когда она была довольна, ее голос был сладким, как у маленькой птички, щебечущей утром. Правда щебетание прекращалось, только когда она ложилась спать. В остальное время ее можно было видеть разговаривающей с куклами, чайными чашками, плюшевыми медведями и другими предметами. Все, что не двигалось с места и не отвечало на вопросы, становилось ее собеседником. В конце концов я просто перестала обращать внимание на ее болтовню, слушая вполуха и не слыша.



Кори был совершенно другим. Пока Кэрри болтала с вещами, он сидел и внимательно слушал. Я помню, как миссис сравнивала его с тихой, но глубокой заводью. Я не совсем поняла, что она имела в виду, если не считать того, что молчаливые люди действительно оставляют впечатление загадки, и ты невольно начинаешь гадать, что скрыто под невозмутимой поверхностью.

– Кэти, – повторила маленькая сестренка, повернув ко мне почти младенческое личико, – ты слышала, что я сказала? Мне здесь не нравится.

Услышав это, Кори выбрался из кровати и, прыгнув на нашу, прижался к своей сестренке‑близняшке с широко открытыми, испуганными глазами. В своей обычной серьезной манере он задал вопрос:

– Как мы сюда попали?

– Прошлой ночью на поезде. Разве ты не помнишь?

– Нет, не помню.

– И мы шли через лес при лунном свете. Было очень красиво.

– Где солнце? Сейчас все еще ночь?

Солнце пряталось за шторами. Но я знала, что стоит мне сказать об этом Кори, он обязательно захочет открыть их и выглянуть наружу. А стоило ему выглянуть, он немедленно захотел бы выйти. Я не знала, что ему ответить.

В это время заскрежетал дверной замок, и мне не пришлось выпутываться из этого положения. Наша бабушка внесла в комнату большой поднос с едой, закрытый широким белым полотенцем. Очень коротко и небрежно она пояснила, что не может постоянно бегать вверх и вниз по лестницам с тяжелыми подносами. Только один раз в день. Если она начнет ходить слишком часто, слуги могут обратить внимание.

– Наверное, со следующего раза я буду пользоваться корзинкой для пикника, – сказала она, поставив поднос на маленький столик.

Обернувшись ко мне, как будто я отвечала за раздачу пищи, она объявила:

– Ты будешь следить за тем, чтобы этого хватило на весь день. Раздели это на три раза. Бекон, яйца и овсяные хлопья – на завтрак. Сэндвичи и горячий суп в термосе – на обед, а жареный цыпленок, картофельный салат и зеленые бобы – на ужин. На десерт можете съесть фрукты. В конце дня, если вы не будете шуметь и будете вести себя хорошо, я принесу вам мороженое и печенье или торт. Никаких конфет. Мы не можем позволить, чтобы у вас портились зубы. Пока ваш дедушка не умер, мы не можем отвести вас к дантисту.

Кристофер вышел из ванной, полностью одетый, и удивленно уставился на бабушку, которая могла так спокойно, без тени сожаления, говорить о смерти своего мужа. Впечатление было такое, как будто она говорила о золотой рыбке где‑нибудь в Китае, которая скоро умрет у себя в аквариуме.

– И не забывайте каждый раз чистить зубы после еды, – продолжала она,

– аккуратно причесываться и полностью одеваться в чистую одежду.

Пока она это говорила, у Кори из носа текли сопли. Я тайком вытирала их салфеткой. Бедный Кори, он почти все время страдал сенной лихорадкой, а бабушка ненавидела сопливых детей.

– И ведите себя скромно в ванной! – сказала она, глядя особенно напряженно на меня, а затем на Кристофера, который теперь стоял, опираясь на дверной косяк у входа в ванную. – Мальчикам и девочкам нельзя пользоваться ванной вместе.

Я почувствовала, как горячая кровь приливает к моим щекам. За кого она нас принимает?

Затем мы услышали фразу, которая потом звучала вновь и вновь, как с испорченной пластинки:

– И помните, дети, Бог видит все! Он увидит все нехорошее, что вы делаете за моей спиной. И если я не накажу вас, то Бог обязательно накажет!

Из кармана платья она достала листок бумаги.

– А сейчас я покажу вам правила, которым вы должны следовать, находясь у меня в доме.

Она положила листок на стол и сообщила, что мы должны прочитать и запомнить правила. Она уже развернулась, собираясь уходит, но потом направилась к чулану, который мы еще не успели осмотреть.

– Дети! За этой дверью в дальней стенке чулана есть маленький вход на чердак. Там достаточно места, чтобы побегать и в меру пошуметь. Но вам не разрешается подниматься туда до десяти часов. До этого времени горничные будут заниматься уборкой на втором этаже и услышат шум над головой. Поэтому всегда помните, что вас могут услышать внизу, если вы будете слишком шуметь. После десяти слугам запрещено появляться на втором этаже. Кто‑то из них занялся воровством. Пока вора не поймают с поличным, я постоянно наблюдаю за уборкой спальных комнат. В этом доме существуют свои правила, и мы сами осуществляем наказание провинившихся. Вчера я уже говорила вам, что в последнюю пятницу каждого месяца вы будете уходить на чердак очень рано и тихо сидеть, не разговаривая и не топая ногами, поняли?

Она по очереди взглянула на каждого из нас, словно пытаясь запечатлеть свои слова у нас в памяти злым, жестоким взглядом. Мы с Кристофером кивнули. Близнецы только глядели на нее во все глаза завороженным, почти боготворящим ее, взглядом. Затем она проинформировала нас, что по этим дням будет проверять нашу комнату и ванную, чтобы мы ничего не оставили, уходя.

Закончив, она удалилась, снова заперев за собой дверь.

Мы смогли отдышаться.

Сосредоточившись, я попыталась превратить все это в шутку.

– Кристофер Долл, я назначаю тебя отцом. Он засмеялся и с иронией подхватил:

– А как же иначе? Как мужчина и глава семьи, хочу довести до вашего сведения, что мне следует прислуживать на каждом шагу так же, как если бы я был королем. Жена, находясь в моем подчинении, накрывает на стол, выставляет еду, готовя все для своего хозяина и господина.

– Повтори, что ты сказал, брат мой.

– С этого момента я не брат, а твой властитель, и ты выполняешь мои приказы, каковы бы они не были.

– А если я их не выполню, как ты поступишь, хозяин и властитель?

– Мне не нравится твой тон! Ты должна обращаться ко мне уважительно.

– Ла‑ди‑да и хо‑хо‑хо! Я начну обращаться к тебе уважительно, когда ты завоюешь мое уважение. А это случится, когда ты вырастешь высотой в двенадцать футов, луна появится в полдень, а метель принесет благородного рыцаря на единороге в белоснежных сияющих доспехах и с зеленой драконовой головой на кончике копья!

Сказав это, я удовлетворенно посмотрела на его обескураженное лицо, поймала Кэрри за руку и высокомерно направилась в ванную, где мы могли вымыться, одеться и причесаться, не обращая внимания на бедного Кори, который отчаянно просился с нами.

– Пожалуйста, Кэти! Позволь мне зайти! Я не буду смотреть!

В конце концов мытье надоедает, мы вышли, и, невероятно, но факт – увидели Кристофера и Кори полностью одетыми. Кори уже не нужен был туалет.

– Что случилось? – спросила я. – Не вздумай сейчас сказать мне, что ты сделал это в кровати.

Кори молча указал мне на большую синюю вазу, в которой не стояло цветов.

Кристофер прислонился к комоду, довольный собой, с руками, сложенными на груди.

– Этот пример научит тебя никогда не игнорировать мужчину в нужде. Мы не так пассивны, как вы, женщины. В сложных ситуациях мы используем все, что под рукой.

Перед тем, как позволить всем приступить к завтраку, я вылила содержимое голубой вазы и как следует сполоснула ее. В самом деле было бы неплохо держать ее у кровати Кори на всякий случай.

Мы расселись за круглым столиком для игры в карты у окна. Чтобы близнецы видели, что они едят, мы посадили их на сложенные по две подушки. Все четыре лампы были зажжены, но, несмотря на это, было неприятно есть завтрак в сумерках.

– Веселей, не делай пресное лицо, – сказал мой непредсказуемый старший брат. – Я пошутил. Тебе не надо быть моей рабыней. Мне просто нравятся перлы, которые ты выдаешь, если тебя спровоцировать. Признаю, что Бог наделил вас, женщин, исключительным многословием – зато мы, мужчины, получили прекрасный инструмент для выведения шлаков на открытом воздухе.

И чтобы доказать, что он не собирался становиться непереносимым тираном, он помог мне разлить молоко, обнаружив, как и я некоторое время назад, что держать почти галлоновый термос и не пролить его содержимое, было делом не из легких.

Кэрри взглянула на яичницу с беконом и сразу же начала ныть:

– Мы не любим яиц с беконом. Нам нравятся холодные овсяные хлопья! Мы не будем есть эту жирную, горячую, громоздкую еду‑у! Мы любим холодные овсяные хлопья! – вопила она. – Холодные овсяные хлопья с изюмом!

– А теперь слушайте меня, – сказал их новый, уменьшенный отец, – вы будете есть то, что перед вами, и не жаловаться, и сейчас же перестаньте плакать и скулить! Понятно? Кроме того, все уже давно не горячее, а холодное. Можете соскрести жир, он все равно твердый.

Не успели мы и глазом моргнуть, как Кристофер проглотил свою порцию холодной жирной пищи плюс поджаренный хлеб без масла. Близнецы по неизвестной причине, которую я никак не могла понять, съели свой завтрак, ни разу не пожаловавшись. У меня было неприятное предчувствие, что в дальнейшем с ними не все будет так гладко. Сейчас они были под впечатлением решительности, которую проявил их старший брат, но потом…

Завтрак был окончен, и я аккуратно сложила тарелки обратно на поднос. Только тогда я вспомнила, что мы забыли помолиться. Мы быстро собрались вокруг стола, сложили руки и склонили головы.

– Господи, прости нас за то, что мы не попросили у тебя позволения начать трапезу. Пожалуйста, не говори об этом бабушке. Мы клянемся сделать все как положено в следующий раз. Аминь!

Закончив, я передала Крису свод бабушкиных правил, тщательно выписанных печатными буквами, как будто мы не могли понять обычного почерка.

Чтобы близнецы, которые вчера были в полудреме, осознали, что их ждет, мой брат начал читать правила, которые нельзя было нарушать, а то!..

Предварительно он сложил губы в подобие бабушкиной гримасы. Трудно было поверить, что его идеальной формы рот мог выглядеть таким злобным, но каким‑то образом ему действительно удалось передать ее суровость.

– Пункт первый, – начал он холодно и без выражения. – Вы всегда должны быть полностью одеты.

При этом он сделал ударение на слове «всегда», так что пункт показался совершенно невыполнимым.

– Пункт второй: вы никогда не должны произносить имя Господне всуе и каждый раз перед едой должны произносить молитву. И поскольку я не могу постоянно наблюдать за вами, помните, что Он видит и слышит все.

– Пункт третий: вам запрещается открывать шторы или выглядывать в щель между ними.

Пункт четвертый: вы никогда не будете заговаривать со мной первыми.

Пункт пятый: вы будете содержать эту комнату в порядке и чистоте. Кровати должны быть постоянно убраны.

Пункт шестой: вы не должны сидеть без дела. Каждый день вы будете посвящать пять часов учебе, а остальное время использовать для развития своих способностей достойным образом. Если у вас имеются навыки, способности или таланты, вы будете совершенствоваться в них, а если нет, то вы будете читать Библию. Если вы не можете читать, то вам предписывается сидеть, напряженно смотреть на Библию и пытаться, предаваясь чистым помыслам, постигнуть пути Господни.

Пункт седьмой: вы должны чистить зубы каждый день после завтрака и перед отходом ко сну.

Пункт восьмой: если я замечу, что мальчики и девочки пользуются ванной одновременно, я ни минуты не колеблясь и без всякой жалости спущу шкуру с ваших спин.

Мое сердце, наверное, перевернулось вверх ногами. Что же это за бабушка?

– Пункт девятый: вы, все четверо, должны соблюдать скромность и благоразумие во всем и всегда: в поведении, в речи, в мыслях.

Пункт десятый: вы не должны трогать свои половые органы или играть с ними, воспрещается смотреть на них в зеркало и думать о них, даже когда вы их моете.

Ни мало не смутившись, с веселым блеском в глазах, Кристофер продолжал читать, изображая бабушку:

– Пункт одиннадцатый: вам не разрешается позволять недобрым, греховным или похотливым мыслям укореняться в вашей голове. Вы должны сохранять свои помыслы чистыми и избегать думать о вещах, которые наносят вред вашей морали.

Пункт двенадцатый: вы обязаны воздерживаться от взглядов на представителей противоположного пола, кроме тех случаев, когда это абсолютно необходимо.

Пункт тринадцатый: те из вас, кто может читать, а я надеюсь, что по крайней мере двое могут, будут по очереди читать вслух отрывки из Библии, как минимум по одной странице в день, чтобы младшие дети приобщились к учению нашего Господа.

Пункт четырнадцатый: вы будете купаться каждый день, и тщательно мыть ванну после купания, поддерживая ванную комнату в том состоянии, в котором вы ее нашли, без единого пятнышка.

Пункт пятнадцатый: все, включая близнецов, обязаны выучивать по крайней мере по одной цитате из Библии в день. И, по моей просьбе, быть способными повторить ту цитату, которую я выберу, когда я начну следить за тем, какие отрывки вы читаете.

Пункт шестнадцатый: вы не должны оставлять ни единой крошки из той пищи, которую я вам приношу, или выбрасывать что‑либо. Тратить пищу добрую без нужды греховно, когда стольким в мире ее недостает.

Пункт семнадцатый: запрещается ходить по спальне в ночной одежде, даже если вы направляетесь из постели в ванную комнату или обратно. Вы будете постоянно носить длинную сорочку, закрывающую ваше нижнее белье, или ночную пижаму, в случае, если вам нужно неожиданно покинуть ванную, чтобы ею воспользовался другой ребенок. Я требую, чтобы все, кто живет под этой крышей, были скромны и благоразумны во всем и всегда.

Пункт восемнадцатый: вы будете смирно стоять выпрямившись, когда я вхожу в комнату, с руками, вытянутыми по швам, не складывая руки в кулаки, чтобы показать молчаливое сопротивление. Вам также запрещается смотреть мне в глаза, пытаться оказывать мне знаки привязанности или пытаться завоевать мою дружбу, жалость или сострадание. Все это невозможно. Ни ваш дедушка, ни я не можем позволить себе испытывать какие‑то чувства к тому, что нечисто.

О, Боже! Эти слова действительно жалили в самое сердце! Даже Кристофер запнулся, и тень отчаяния на минуту появилась на его лице, но быстро сменилась усмешкой, когда наши глаза встретились. Он протянул руку и пощекотал Кэрри. Та засмеялась. Потом он потрепал по носу Кори, и он тоже развеселился.

– Кристофер, – воскликнула я встревоженно, – нашей маме никогда не удастся завоевать любовь своего отца! Тем более он явно не захочет смотреть на нас! Но почему? Что мы сделали? Нас не было, когда наша мама «лишилась расположения», сделав что‑то настолько ужасное, что он лишил ее наследства! Почему они ненавидят нас?

– Успокойся, – сказал Кристофер, еще раз пробегая глазами список. – Не принимай это слишком близко к сердцу. Она ненормальная, больная. Вряд ли такой умный человек, как наш дедушка, может разделять идиотские взгляды своей жены. Иначе, как бы он заработал миллионы долларов?

– Может он не заработал их, а унаследовал?

– Ну да, мама говорила, что он унаследовал кое‑что, однако он увеличил свое состояние в сотни раз, поэтому у него наверняка есть мозги в голове. Но ему не повезло, и он получил в жены эту чокнутую.

Он ухмыльнулся и продолжал читать:

– Пункт девятнадцатый: когда я буду приходить в эту комнату с молоком и пищей для вас, вы не будете смотреть на меня, говорить со мной или неуважительно думать обо мне или вашем дедушке, потому что над нами есть Бог, и Он читает ваши мысли. Мой муж – очень целеустремленный человек. Никому не удавалось превзойти его в чем‑то. Его обслуживает армия докторов, сиделок и техников. Специальные машины подключаются в случае, если его органы не работают, поэтому не думайте, что этого железного человека может провести какое‑то ничтожество!

О, ужас! Мужчина из стали в дополнение к такой же женщине. Наверное, у него такие же серые, непроницаемые глаза. Пример нашей мамы с папой доказал, что похожие люди прекрасно сосуществуют.

– Пункт двадцатый, – читал Кристофер, – вам не разрешается прыгать, кричать или разговаривать громким голосом, чтобы слуги внизу не услышали вас. Вы никогда не будете носить туфли на твердой подошве, только спортивные тапочки.

Пункт двадцать первый: вы должны экономить туалетную бумагу и мыло. Вы будете сами прочищать пробки в канализации, если унитаз переполняется. Если вы выведете его из строя, он будет оставаться в таком же состоянии, пока вы не покинете этот дом. В таком случае вы будете пользоваться ночными горшками, которые вы найдете на чердаке. Ваша мать будет опустошать их за вас.

Пункт двадцать второй: как мальчики, так и девочки будут сами стирать свою одежду в ванне. Ваша мама позаботится о постельном белье и полотенцах, которые вы будете использовать. Перины будут меняться один раз в неделю, и если ребенок испачкает их, я прикажу вашей матери использовать прорезиненные, а ребенок, которого не приучили ходить в туалет, будет строго наказан.

Я вздохнула и обняла Кори, который затрясся и прижался ко мне, услышав последние слова.

– Шш‑ш! Не бойся! Она никогда не узнает о том, что ты сделал. Мы защитим тебя. Мы найдем способ скрыть твои ошибки, если ты будешь их делать.

Крис продолжал:

– Заключение.

Это не требование, а предупреждение. Вот что она написала:

– Вы будете правы, если сделаете вывод, что я буду добавлять к этому списку новые правила, если появится нужда. Не думайте, что сможете обмануть или провести меня, или сыграть какую‑нибудь шутку на мой счет, потому что, если вы осмелитесь, на вашей коже и в вашем сознании останутся шрамы на всю жизнь, и ваша гордость будет побеждена и уничтожена. И с этого момента я запрещаю произносить в моем присутствии имя вашего отца или ссылаться на него каким‑то образом. Со своей стороны я буду стараться не смотреть на ребенка, который больше всего напоминает его.

На этом список заканчивался. Я бросила вопросительный взгляд на Кристофера. Сделал ли он тот же вывод из последнего абзаца, как и я: по какой‑то причине наш отец был причиной того, что нашу мать лишили наследства и так возненавидели.

Понял ли он также, что мы будем оставаться здесь взаперти очень и очень долго?

О Боже, Боже, Боже! Я не смогу вынести и неделю.

Мы не были порождением дьявола, но, безусловно, не были и ангелами! И мы были нужны друг другу. Нам было необходимо смотреть друг на друга, касаться друг друга.

– Кэти, – сказал спокойно мой брат, хитро улыбаясь уголками губ.

Близнецы не сводили с нас глаз, попеременно глядя то на него, то на меня, ежесекундно готовые разделить нашу радость или панику.

– Неужели мы такие уродливые и настолько лишены обаяния, что старуха, которая совершенно очевидно ненавидит нашу мать, как и отца, по причине нам неизвестной, может вечно сопротивляться нашим чарам? Она же пустышка, подделка. Она не имеет в виду того, что здесь говорится.

Он указал жестом на список, который он уже успел сложить и бросить на трюмо. Самолета из него не получилось.

– Неужели мы должны верить этой старой женщине, которая явно не в своем уме, и которую надо изолировать от людей? Или все‑таки мы должны верить женщине, которая любит нас, которую мы знаем и которой доверяем? Наша мать позаботится о нас. Она знает, что делает, здесь на нее можно положиться.

Конечно, он был прав. Мы должны полностью доверять матери и полагаться на нее, а не на эту сумасшедшую с ее идиотскими идеями, глазами, похожими на ружейные дула, и кривым, будто прорезанным ножом, ртом.

Очень скоро дедушка внизу сдастся, простит мать, и мы спустимся к нему, в нашей лучшей одежде, со счастливыми улыбками. И увидев нас, он поймет, что мы не безобразны, не глупы, а, напротив, достаточно нормальны, чтобы немного нравиться. Или любить. Кто знает, может когда‑нибудь у него в сердце найдется место для любви к своим внукам.

ЧЕРДАК

Десять утра.

Мы сложили остатки еды в самом холодном месте, которое нам удалось найти, под комодом. Слуги уже наверняка закончили убирать кровати и наводить порядок на верхних этажах в других частях дома. Следующий раз они поднимутся туда через двадцать четыре часа.

Мы устали от комнаты, в которой были заперты, и горели желанием исследовать остальную часть наших ограниченных владений. Мы взяли за руки близнецов и с внутренним трепетом направились к чулану, в котором до сих пор лежали чемоданы с нашей одеждой. Мы не собирались распаковывать их: когда у нас будут вместительные апартаменты, слуги могут сделать это в наше отсутствие, как это обычно бывает в фильмах. Мы все еще верили, что в следующую субботу, когда слуги придут убирать нашу комнату, нас здесь уже не будет, нас освободят.

Под руководством моего старшего брата, держащего за руку младшего, чтобы он не споткнулся, мы начали подниматься вверх по узким, маленьким ступеням темной лестницы. Мы с Кэрри, вцепившейся в мою руку, следовали по пятам за Кори и Кристофером.

Стены были такими узкими, что мы все время касались их плечами.

Наконец, мы достигли цели.

Конечно, до этого мы видели чердаки, кто их не видел? Но не такие, как этот.

Мы стояли, остолбенев, ошеломленно оглядываясь вокруг. Огромный, сумрачный, пыльный, этот чердак тянулся на мили вперед. Противоположная стена была так далеко, что ее трудно было разглядеть. Воздух был тяжелым и неприятно пахнул разложением, старыми, гниющими вещами – уже мертвыми и не преданными земле. Витавшие в нем облака пыли делали все очертания зыбкими и колеблющимися. Казалось, все предметы на чердаке двигались, жили своей собственной жизнью, особенно в отдаленных темных углах. Спереди и сзади было по четыре окна с глубокими мансардными выступами. По бокам, насколько мы могли видеть, окон не было, правда, некоторые пристройки нельзя было рассмотреть из‑за удаленности, а мы боялись двинуться вперед сквозь жару и духоту этого места.

Однако, постепенно, шаг за шагом, мы стали продвигаться вперед, удаляясь от лестничного колодца.

Пол состоял из широких досок, мягких и трухлявых. Каждый раз, осторожно ступая на них, мы видели, как какие‑то маленькие создания разбегаются у нас из‑под ног. На чердаке было достаточно мебели, чтобы обставить несколько домов. Темной, массивной мебели. А ночных горшков, кувшинов, стоящих в больших мисках, было, наверное, двадцать или тридцать штук. Чуть подальше стояла круглая деревянная емкость, напоминающая ванну, обитая по краям железом. Интересно, как они в ней мылись?

Все, что представляло какую‑то ценность было закрыто чехлами, серыми от пыли. Эти чехлы вызывали у меня небольшую дрожь – такими странными, жуткими казались они, похожие на призраки вещей, бесконечно перешептывающиеся между собой. Я не хотела слышать, о чем они шептали.

Несколько дюжин старых, перетянутых кожаными ремнями сундуков лежали, загораживая целую стену, покрытые наклейками с иностранными названиями. Наверное, каждый из них объехал вокруг света не один раз. Ящики были очень большими и вполне подошли бы для гробов.

Гигантские шкафы‑арсеналы молчаливо подпирали противоположную стену. Проверив их, мы обнаружили в каждом массу старинной одежды. В одном была военная форма конфедератов и союзных войск: двух воюющих сторон в гражданской войне. Мы стали активно обсуждать, как это могло случиться, пока близнецы стояли, прижавшись к нам, глядя вокруг большими, испуганными глазами.

– Ты думаешь, наши предки никак не могли определить, на чьей стороне сражаться в гражданской войне, Кристофер?

– Правильнее сказать, войне между Штатами.

– Думаешь, кто‑то из них был шпионом?

– Откуда я знаю?

Загадки, загадки – везде и повсюду. Видимо, брат шел на брата – неплохое открытие из семейной истории. Было бы интересно найти их дневники.

– Посмотри‑ка, – сказал Кристофер, доставая мужской кремового цвета шерстяной костюм с коричневыми бархатными лацканами, отделанный по краям более темным коричневым сатином.

Он встряхнул костюм.

Отвратительные крылатые создания полетели из него во все стороны, несмотря на запах средства против молей.

Мы с Кэрри резко отскочили.

– Не будьте младенцами! – сказал Крис, нимало не испуганный. – Моли, которых вы видели, не приносят никакого вреда. Дыры в одежде проедают личинки.

Но мне было все равно. Насекомые есть насекомые, взрослые или дети, не важно. Трудно сказать, почему его так заинтересовал этот проклятый костюм. Зачем нужно было вытаскивать его, чтобы выяснить, как застегивалась в те времена ширинка – молнией или пуговицами?

– Господи, – сказал он, – как наверное трудно было каждый раз расстегивать эти пуговицы!

Но это было мнение Криса.

На мой взгляд, в старые времена люди знали толк в одежде. Как я мечтала походить в сорочке с оборками поверх панталон, с дюжиной изящных юбок, одетых на проволочные обручи, украшенных снизу доверху гофрированными оторочками, шнурками, вышивкой, воздушными лентами из бархата и сатина, а довершил бы это ослепительно‑красивое убранство кружевной зонтик от солнца, чтобы оттенить мои золотые кудри и защитить от солнца мою нежную, лишенную морщин и складок кожу. И еще я буду носить с собой веер, чтобы элегантно обмахиваться им, и мои веки при этом будут трепетать, очаровывая всех подряд. О, какая я тогда буду красавица! Подавленные огромностью чердака, близнецы долго молчали, но тут Кэрри не выдержала и издала вопль, который оторвал меня от сладких раздумий. Я снова оказалась в реальности, которая мне совсем не нравилась.

– Здесь очень жа‑а‑арко, Кэти!

– Да, действительно.

– Мне здесь не нравится!

Взглянув на Кори, который, прижавшись ко мне с восхищением смотрел вверх и по сторонам, я взяла его и Кэрри за руки, и мы отправились дальше посмотреть, что еще мог предложить нам этот чердак. А предложить он мог довольно много.

Тысячи старых книг, сложенных в стопки, потемневшие от времени гроссбухи, письменные столы для офисов, два прекрасных пианино, радио, фонографы, картонные коробки, наполненные никому не нужными принадлежностями давно ушедших поколений. Платья всех видов и размеров, птичьи клетки и подставки для них, лопаты, грабли, фотографии в рамках с изображением бледных и болезненно выглядящих людей, видимо, наших умерших родственников. У некоторых были темные волосы, у некоторых – светлые. Глаза были самыми разными: пронзительными, жестокими, твердыми, печальными, полными горечи, томными, безнадежными, пустыми, но клянусь, как я ни старалась, я не могла найти ни одной пары счастливых глаз. Некоторые улыбались, но большинство – нет. Меня особенно привлекло изображение девушки примерно восемнадцати лет, она улыбалась едва заметной, загадочной улыбкой, напоминающей улыбку Джоконды, только эта девушка была более красивой. Ее формы ниже спины, под платьем с рюшами, были очень впечатляющими. Кристофер уверенно указал на одно из платьев и объявил:

– Ее!

Я взглянула в ту сторону.

– Смотри, – продолжал он восторгаться, – вот это действительно фигура в форме песочных часов! Посмотри: осиная талия, широкие бедра, большая задница. С такими пропорциями, Кэти, можно без труда сделать состояние!

– На самом деле, – сказала я с отвращением, – ты просто ничего не знаешь. Это не естественная фигура. Она носит корсет, который так стянут на талии, что сверху и снизу все выпирает, как из тюбика. Именно из‑за корсетов женщины так часто падали в обморок и посылали за нюхательной солью.

– Как можно послать за нюхательной солью, если ты в обмороке? – спросил он с сарказмом. – И, кроме того, сверху, хоть с корсетом, хоть без корсета, не может выпирать то, чего там нет.

Он снова оглядел изящную молодую женщину.

– Знаешь, она чем‑то похожа на маму. Если бы она по другому укладывала волосы и носила современную одежду, она была бы ее точной копией.

Ну уж! Наверное, нашей маме не пришло бы в голову страдать от стягиваюшей грудь железной клетки, чтобы кому‑то понравиться!

– Но эта девушка просто хорошенькая, – заключил Кристофер. – Наша мама настоящая красавица.

В огромном помещении было так тихо, что слышалось биение сердца. Хотя было бы интересно исследовать все сундуки, заглянуть во все коробки, примерять по очереди все эти гниющие изощренные одеяния и фантазировать, фантазировать, фантазировать! Но было так Жарко, душно, пыльно! Мои легкие были уже доверху наполнены грязным пыльным воздухом чердака.

Кроме того, по углам и с потолочных брусьев тут и там свисала паутина, а по стенам и полу ползали гадкие насекомые. Я пока не видела ни одной крысы или мыши, но подумала, что они наверняка есть. Однажды по телевизору мы смотрели фильм о человеке, который сошел с ума и повесился на перекладине на чердаке. В другом фильме муж засунул свою жену в сундук с замками, обитый медью, как раз в такой, что мы здесь видели, а потом захлопнул крышку и оставил ее там умирать. Я снова опасливо взглянула на сундуки, подумав о том, какие секреты, о которых не должны были знать слуги, те скрывали.

Мой брат смотрел на меня проницательным, любопытным взглядом. Я попыталась скрыть свои чувства, но он уже все. понял. Он подошел ближе и, поймав мою руку, сказал голосом, очень похожим на папин:

– Все будет в порядке, Кэти. Для всего этого наверняка найдутся очень простые объяснения.

Я медленно обернулась, удивленная тем, что он успокаивал, а не дразнил меня.

– Ты ведь тоже считаешь, что бабушка ненавидит нас. Почему? И почему дедушка тоже должен ненавидеть нас? Что мы им сделали?

Он пожал плечами, озадаченный не меньше моего. Все еще держась за руки, мы развернулись, чтобы снова окинуть взглядом чердак. Даже наши непривычные глаза могли различить те места, где к старому дому добавлялись новые секции. Толстые квадратные колонны разделяли чердак на части. Я подумала, что, походив взад и вперед по чердаку, можно найти место, где будет больше свежего воздуха и легче дышать.

Близнецы уже начали чихать и кашлять. Они с укором смотрели на нас, недовольные тем, что мы заставляем их находиться в таком месте.

– Послушай, – сказал Кристофер, когда близнецы начали громко жаловаться, – мы можем приоткрыть окна на несколько дюймов, чтобы впустить сюда немного свежего воздуха. Снизу этого никто не заметит.

Потом он отпустил мою руку и побежал вперед, перепрыгивая через коробки, сундуки, мебель, и явно выделываясь, пока я стояла, замерев и держа за руки малышей, испуганных видом места, в которое их привели.

– Посмотри, что я нашел! – позвал меня Кристофер, когда я уже потеряла его из вида. В его голосе слышалось возбуждение. – Сейчас вы получите возможность оценить мое открытие.

Мы побежали к нему, готовые увидеть нечто веселое, интересное, потрясающее, но то, что он нам показал, оказалось комнатой – настоящей комнатой с гипсовыми стенами. Ее никогда не красили, но у нее был настоящий потолок, а не просто брусья.

Она выглядела как классная комната с пятью партами, лицом к которым стоял большой письменный стол. По стенам висели школьные доски, под которыми были книжные полки, наполненные пыльными, старыми фолиантами с линялыми корешками, которые наш постоянный искатель знаний немедленно начал осматривать, произнося вслух заглавия.

Меня привлекли маленькие парты с нацарапанными на них именами и датами, вроде «Джонатан, 11 лет, 1864», или «Аделаида, 9 лет, 1879».

Боже, каким старым был этот дом! Эти люди давно уже превратились в пыль в своих могилах, но они оставили свои имена, чтобы дать нам знать, что когда‑то их тоже посылали сюда, наверх. Но зачем их отправляли учиться на чердаке? Они наверняка были желанными детьми, в отличие от нас, презираемых нашими бабушкой и дедушкой. Может быть для них окна были широко открыты. И для них слуги носили наверх уголь или дрова, чтобы топить небольшие печки, расположенные по углам комнаты.

Старая лошадь‑качалка с недостающим янтарным глазом покачивалась рядом, и ее спутанный желтый хвост был исполнен печали. Но этого белого с черным пони было вполне достаточно, чтобы исторгнуть из Кори радостный вопль. Он немедленно взобрался в облезлое красное седло и закричал: «Но, лошадка!». И пони, на которую не садились столько лет, поскакала вперед со стуком и скрипом, протестуя всеми своими ржавыми соединениями.

– Я тоже хочу поскакать! – воскликнула Кэрри, – где лошадка для меня?

Я быстро подбежала к ней и, подхватив на руки, усадила позади Кори, так чтобы она могла обхватить его руками и качаться, заливаясь смехом, заставляя разваливающуюся лошадь скакать все быстрее и быстрее. Было действительно странно, что она не ломалась.

Теперь у меня появилась возможность взглянуть на книги, которые так очаровали Кристофера. Я безбоязненно протянула руку и взяла одну из книг, не обращая внимания на заглавие. Стоило мне перелистнуть страницу, как целые легионы плоских многоногих букашек побежали из книги в разные стороны. Я уронила книгу и беспомощно уставилась на рассыпанные страницы. Я ненавидела всех этих мелких тварей – прежде всего пауков, а затем червей. То, что посыпалось со страниц книги, напоминало и тех и других.

Этого было достаточно, чтобы у Криса началась истерика. Он заявил, что я веду себя как дурочка и назвал мою пугливость преувеличенной. Близнецы с удивлением воззрились на меня со своего необъезженного мустанга. Мне пришлось совладать со своими чувствами, даже сделать вид, что настоящие матери не взвизгивают при виде нескольких букашек.

– Кэти, тебе уже двенадцать лет, пора хоть немного повзрослеть. Ни один нормальный человек не будет вопить, увидев нескольких книжных червей. Такие существа – часть нашей жизни. Человек – царь природы, верховный правитель всего. И это совсем неплохая комната. Масса места, много больших окон, множество книг и даже несколько игрушек для близнецов.

Да уж! Ржавая красная тележка со сломанной ручкой и без одного колеса

– прекрасно. Сломанная зеленая яхта. Просто замечательно! И тем не менее Кристофер оглядывал это место с выражением явного довольства – место, где люди прятали своих детей, чтобы не видеть их, не слышать их, а может быть и не думать о них. Он считал, что оно таит в себе скрытые возможности.

Безусловно, можно было очистить все темные углы, населенные страхами, опрыскать все аэрозолем от насекомых, чтобы вывести все эти ужасные создания, на которые мы постоянно наступали. Но нельзя было наступить на дедушку и бабушку. Трудно было превратить чердак в цветущий рай, а не тюрьму, вроде той, которая была внизу.

Я подбежала к одному из окон и взобралась на коробку, чтобы достать до высокого подоконника. Мне вдруг отчаянно захотелось увидеть землю, посмотреть, насколько высоко мы находимся и сколько костей мы переломаем, если нам придет в голову падать вниз. Я отчаянно хотела увидеть деревья, траву, где росли цветы, где светило солнце, летали птицы – где была настоящая жизнь. Но я увидела только серую шиферную крышу, расстилающуюся под окнами и полностью закрывающую вид. За ней виднелись верхушки деревьев, а за ними – горная цепь, затянутая пеленой голубоватого тумана.

Кристофер забрался на подоконник и встал рядом со мной. Его плечи касались моих и слегка дрожали, так же как и его голос, когда он произнес:

– Мы все‑таки сможем увидеть небо, солнце, ночью – луну и звезды, а наверху будут летать птицы и самолеты. Мы можем развлекать себя этим зрелищем, пока мы здесь.

Он замолчал и, наверное, подумал о ночи нашего приезда. Была ли она действительно последней?

– Держу пари, что если мы широко откроем окно, туда залетит сова. Я всегда хотел держать дома сову.

– Господи, с какой стати она тебе понадобилась?

– Совы могут поворачивать голову на сто восемьдесят градусов. А ты так можешь?

– Я не хочу.

– Даже если бы ты и захотела, то все равно не смогла.

– Ну и ты не сможешь этого сделать! – воскликнула я, желая заставить его повернуться лицом к действительности, о чем он любил повторять мне. Такая умная птица, как сова, не захочет провести с нами взаперти даже час.

– Я хочу котенка, – промолвила Кэрри, поднимая руки, чтобы мы помогли ей забраться на подоконник.

– Я хочу щенка, – присоединился к ней Кори. Но тут же, забыв о домашних животных, они начали повторять:

– На улицу, на улицу. Кори хочет на улицу. Кори хочет поиграть в саду. Кори хочет на качели!

Кэрри разделяла эту точку зрения. Она тоже хотела на воздух, в сад и на качели. С ее трубным голосом самца‑лося она выражала свои желания гораздо настойчивее Кори.

Теперь они вдвоем прижимали нас с Кристофером к стене, требуя, чтобы их выпустили наружу, наружу, наружу!

– Почему мы не можем выйти? – вопила Кэрри, колотя меня кулачками в грудь. – Нам здесь не нра‑а‑вится! Где мама? Где солнце? Куда делись цветы? Почему так жарко?

– Послушайте, – сказал Кристофер, хватая ее за беспрерывно молотящие кулачки, чтобы она не превратила меня в лепешку, – представьте себе, что вы на улице. Вы вполне можете качаться на качелях здесь, точно так же, как и в саду. Кэти, давай поищем какую‑нибудь веревку.

Мы начали поиски и вскоре нашли веревку в старом сундуке, где помимо нее лежала куча всякого хлама. Очевидно, Фоксворты ничего не выбрасывали, а хранили весь свой мусор на чердаке. Наверное, они боялись, что когда‑нибудь обеднеют, и им внезапно понадобится все, от чего они так беспечно избавлялись.

Затем мой старший брат очень старательно приступил к изготовлению качелей для обоих близнецов: иначе, естественно, было нельзя, кто‑то мог остаться обделенным. Сиденья он сделал из крышки сундука, с которых найденной где‑то шкуркой удалил занозы. Пока он занимался этим, я нашла старую приставную лестницу без нескольких ступеней, что нисколько не помешало Кристоферу быстро взобраться по ней на один из потолочных брусьев высоко над нашими головами. Я смотрела, как он карабкается туда и как выбирается на широкий брус – каждое движение угрожало его жизни. Он встал, чтобы продемонстрировать свое умение поддерживать равновесие, и неожиданно на секунду качнулся в сторону. Он тут же выровнялся, расставив в стороны руки, но мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди, так я ужаснулась, когда увидела, какому риску он себя подвергает только для того, чтобы показать свое мастерство. Вокруг не было ни одного взрослого, чтобы заставить его слезть вниз. Если бы я попробовала заставить его сделать это, он бы только рассмеялся и натворил еще больше глупостей. Поэтому я промолчала и закрыла глаза, пытаясь не думать, что будет, если он упадет, ударится об пол и сломает свои руки или, самое страшное, спину или шею. Я знала, что он был смелым, но вот уже он крепко привязал веревки: почему бы ему не спуститься, чтобы мое сердце перестало биться так часто?

Изготовление качелей заняло у Кристофера уйму времени, потом он рисковал жизнью, чтобы повесить их. А когда он спустился вниз, и близнецы наконец начали качаться, приведя в движение пыльный воздух, удовлетворение не продлилось и трех минут.

Потом все началось сначала. Кэрри была первой:

– Уведите нас отсюда! Мне не нравятся эти качели! Нам здесь не нравится! Здесь пло‑о‑хо!

Ее плач не успел закончиться, как его подхватил Кори.

– На улицу, на улицу, хочу на улицу! – И Кэрри заголосила с новой силой.

Терпение… Я должна была терпеть, должна была контролировать себя целиком и полностью и не вопить только из‑за того, что я хотела выйти наружу не меньше их.

– Прекратите это безобразие! – потребовал Кристофер. – Мы играем в игру, а у всех игр есть свои правила. Главное правило состоит в том, чтобы оставаться в помещении и вести себя как можно тише. Крики и визг запрещены.

Взглянув на их заплаканные лица, он смягчил свой тон.

– Представьте себе, что сад под чистым голубым небом, над головой – листва деревьев, а солнце ярко светит. А когда мы спустимся вниз, представьте себе, что наша комната – это дом со множеством комнат.

Он обезоруживающе улыбнулся.

– Когда мы будем богаты, как Рокфеллеры, нам больше не понадобится ни этот чердак, ни комната внизу. Мы будем жить, как принцы и принцессы.

– Ты думаешь у Фоксвортов столько же денег, сколько у Рокфеллеров? – недоверчиво спросила я. – Ничего себе! У нас будет все, что мы пожелаем.

И все же, все же что‑то не давало мне покоя. Эта бабушка, и то как она обращается с нами, как будто мы не имели права жить на свете. И эти ужасные слова, которые она сказала: «Вы живете здесь, но как бы не существуете».

Мы еще немного пошарили по чердаку, нехотя осматривая разные вещи, пока у кого‑то не забурчало в животе. Я посмотрела на часы. Два часа дня. Мой брат посмотрел на меня, а я – на близнецов. Наверное, в животе бурчало у кого‑то из них, ведь они так мало ели, хотя их пищеварительные системы были автоматически настроены на завтрак в семь часов, ленч в двенадцать и обед в пять. В семь часов они ложились спать, немного закусив перед этим.

– Время ленча! – радостно объявила я.

Мы плотной кучкой спустились обратно в ненавистную сумеречную комнату. Если бы только можно было приоткрыть шторы, если бы только…

Наверное, я высказала эту мысль вслух, потому что Кристофер заметил, что даже будь шторы широко открытыми, солнце все равно не светило бы в окна, потому что они выходят на север.

Ах, эти пятна сажи на лице! В зеркале они смотрелись, как в «Мэри Поппинс» – сравнение, развеселившее близнецов и озарившее улыбками их грязные личики. Они обожали, когда их сравнивали с героями их книжек с картинками.

С ранних лет нас приучали садиться за стол безупречно чистыми, и, поскольку Бог смотрел за нами во все глаза, мы решили соблюдать все правила, чтобы не гневить Его. Мы решили, что Бог не обидится, если мы посадим Кори и Кэрри в одну ванну, так как они вышли из одного чрева. Кристофер занялся Кори, а я вымыла шампунем голову Кэрри, потом искупала ее, одела и причесала ее шелковые волосы до блеска, а потом завила их вокруг пальца, так что они ниспадали хорошенькими спиральными локонами. В довершение всего я завязала на ее голове зеленую сатиновую ленту.

И вряд ли кому‑то причиняло вред то, что Кристофер разговаривал со мной, пока я мылась. Мы еще не были взрослыми – пока. В конце концов это не означало пользование ванной вместе. Мама с палой не видели ничего плохого в обнаженной коже, но, когда я мыла лицо, суровый, непреклонный образ бабушки встал у меня перед глазами. Она‑то, безусловно, видела в этом плохое.

– Мы не можем больше позволить себе делать это, – сказала я Кристоферу. – Бабушка может поймать нас, и она посчитает это греховным.

Наверное, что‑то в выражении моего лица заставило его подойти к ванне и обнять меня. Как он мог понять, что мне нужно поплакать у кого‑то на плече? Именно это я и сделала.

– Кэти, – успокаивал меня он, пока я всхлипывала, уткнувшись в его плечо, – лучше подумай о будущем и о том, что мы сможем купить, когда разбогатеем. Я всегда ужасно хотел стать невозможно богатым и немного побыть плейбоем – только немного, потому что папа всегда говорил, что надо приносить какую‑то пользу остальным людям, и я этого хочу. Но пока я не поступил в колледж, а потом в школу медицины, я смог бы улучить момент и немного подурачиться, перед тем как заняться серьезным делом.

– А, понимаю, ты имеешь в виду делать то, что не сможет сделать бедный парень. Что ж, если хочешь – пожалуйста. А я хочу лошадь. Я всю жизнь хотела иметь пони, но там, где мы жили, никогда не было достаточно места, а сейчас, я, конечно, слишком большая для пони. Поэтому это должна быть лошадь. И, разумеется, все это время я буду пробивать себе путь к славе и богатству, как ведущая мировая прима‑балерина. Ты ведь знаешь, что танцоры должны все время есть, иначе они превратятся в кожу и кости, поэтому я намереваюсь съедать каждый день по галлону мороженого, а какой‑нибудь день я выберу специально, чтобы питаться одним сыром, всеми видами сыра на специальных крекерах. Потом я хочу много новой одежды, новый наряд на каждый день в году. Я буду выбрасывать их, поносив один раз, потом буду сидеть и есть сыр с крекерами, а сверху намазывать мороженым. И все время буду худая, потому что буду танцевать.

Он поглаживал мою мокрую спину, а когда я обернулась, чтобы взглянуть на его профиль, он выглядел печальным и задумчивым.

– Понимаешь, Кэти, все это время, пока мы здесь заперты, нам будет не так плохо, как ты, наверное, думаешь. У нас не будет времени для огорчений, потому что мы будет постоянно думать о том, как потратить свои деньги. Давай попросим маму принести нам набор шахмат. Я всегда мечтал научиться играть в шахматы. И еще мы можем читать. Мама не даст нам соскучиться. Она привезет нам новые игры и придумает для нас новые занятия. Эта неделя пролетит незаметно.

Он улыбнулся мне своей сияющей улыбкой.

– И, пожалуйста, перестань называть меня Кристофер! Я больше не хочу, чтобы меня путали с папой, так что теперь я просто Крис, хорошо?

– Хорошо, Крис, – сказала я, – но что, по‑твоему, сделает бабушка, если поймает нас здесь вместе?

– Устроит нам сущий ад и Бог знает, что еще.

Когда я вылезла из ванной и начала вытираться, я приказала ему не смотреть. Впрочем, он и не смотрел. Мы прекрасно знали, что скрывается под одеждой друг у друга, потому что видели друг друга голыми, сколько я себя помню. С моей точки зрения, мое тело было лучше. Изящнее. В чистой одежде и приятно пахнущие, мы принялись за сэндвичи с ветчиной, едва теплый овощной суп из маленького термоса и молоко. Ленч без печенья был достойным сожаления.

Крис все время украдкой поглядывал на свои часы. Вполне возможно, что нам придется ждать мать еще очень долго. Ленч закончился, и близнецы стали беспокойно ходить взад и вперед. Они капризничали и выражали свое неудовольствие, пиная все, что попадалось им под ноги. Время от времени они хмуро посматривали на нас с Крисом. Крис направился к чулану, собираясь найти какую‑нибудь книгу в классной комнате на чердаке, и я хотела было идти за ним.

– Нет!! – завизжала Кэрри. – Не ходи на чердак!! Там плохо!!! Здесь тоже плохо! Везде плохо! Не хочу, чтобы ты была моей мамой, Кэти! Где моя настоящая мама? Куда она ушла? Скажи ей, чтобы она вернулась и отпустила нас поиграть в песочнице.

Она подошла к двери и повернула ручку, и когда поняла, что дверь не открывается, завопила нечеловеческим голосом. Неистово молотя кулачками в твердую дубовую панель, она стала истошно звать маму и просить, чтобы та увела ее из этой темной комнаты.

Я подбежала и обхватила ее руками, но она продолжала кричать и пинать дверь. Это было все равно, что держать дикую кошку. Крис схватил Кори, который побежал на помощь сестре. Все, что мы могли сделать, это положить их на большие кровати, достать книжки и предложить им вздремнуть. Заплаканные и все же еще сопротивляющиеся, близнецы сверкали на нас глазами.

– Что, уже ночь? – спрашивала Кэрри, охрипшая от многочисленных бесплодных воплей о свободе и матери, которая все не приходила и не приходила. – Я так хочу к маме. Почему она не идет?

– «Кролик Питер», – сказала я, выбрав любимую книжку Кори с цветными иллюстрациями на каждой странице, что само по себе делало «Кролика Питера» хорошей книгой. В плохих не было картинок. Любимой книгой Кэрри была « Три поросенка», но Крису пришлось бы читать ее как папа: кряхтя, сопя и изображая низкий голос волка. Я не была уверена в том, что он сможет. – Пожалуйста, позвольте Крису сходить на чердак и найти для себя какую‑нибудь книгу. Пока его нет, я почитаю вам «Кролика Питера». Давайте посмотрим, удастся ли Питеру залезть в огород к фермеру и поесть морковки и капусты. А если вы заснете, пока я буду читать, то увидите продолжение во сне.

Прошло около пяти минут, и близнецы заснули. Кори прижал книгу к груди, чтобы облегчить переход кролика Питера в свой сон.

Меня охватило теплое, нежное чувство к этим малышам, которым действительно была нужна настоящая, взрослая мать, а не двенадцатилетняя девчонка. На сердце у меня было неспокойно. Мне казалось, что я чувствую себя такой же, как когда мне было десять лет. Если я и должна была вскоре повзрослеть, то эта взрослость пока никак не проявлялась, и я совсем не чувствовала себя самостоятельно и, Слава Богу, мы не пробудем взаперти очень долго, а то что я буду делать, если они заболеют? Что будет, если произойдет несчастный случай, кто‑нибудь упадет, сломает кости? Если я буду стучать в дверь, придет ли эта проклятая бабушка на помощь?

Пока я предавалась этим невеселым размышлениям, Крис собирал на чердаке коллекцию пыльных изъеденных жучками книг, чтобы принести их нам в комнату. Вообще‑то, у нас с собой были шашки, и я с большим удовольствием сыграла бы в них, чем сидеть, уткнувшись носом в старую книгу.

– Вот, возьми, – протянул он мне старый том, заверив, что отряхнул его от всех букашек, чтобы не вызвать у меня новую истерику. – Давай оставим шашки на потом, пока близнецы не проснулись. Сама знаешь, как ты нервничаешь, когда проигрываешь.

Устроившись в удобном кресле и закинув ноги на толстый круглый подлокотник, он открыл «Тома Сойера».

Я улеглась на свободную кровать и начала читать о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. И, хотите верьте, хотите нет, в этот день для меня открылась дверь в мир, о существовании которого я и не подозревала: прекрасный мир, где рыцарство было в расцвете, любовь была романтической, а прекрасные дамы возносились на пьедестал и становились объектами благоговейного поклонения. В этот день начался мой роман со средневековьем, которому суждено было длиться всегда, ведь, в конце концов, все балеты основаны на волшебных сказках. А все сказки – на средневековом фольклоре.

Я была из тех детей, которые ищут чудеса вокруг себя. Я очень хотела верить в ведьм, волшебников, людоедов, великанов и магические заклинания, и не желала, чтобы какие‑нибудь научные исследования лишили мир волшебства. Я еще не догадывалась, что мне придется жить в мрачном замке, находящемся во власти ведьмы и людоеда. Я не знала, что современные злые волшебники с успехом используют деньги вместо заклинания.

День за шторами клонился к закату, и мы снова сели за стол. В нашем распоряжении были жареная курица (холодная), картофельный салат (теплый) и зеленые бобы (холодные и жирные). Мы с Крисом съели почти все, невзирая на непривлекательный вид пищи, а близнецы только поковырялись в своих порциях, постоянно жалуясь, что все было невкусным. Мне показалось, что если бы Кэрри поменьше говорила, Кори съел бы больше.

– Апельсины не выглядят подозрительно, – сказал Крис, протягивая мне один, чтобы очистить, – и не должны быть горячими. Вообще, апельсины – это жидкое солнце.

На этот раз его слова пришлись очень кстати. Теперь близнецы могли хоть что‑то съесть с удовольствием: жидкий солнечный свет.

Наступил вечер, ничем не отличающийся от дня. Мы включили все четыре лампы и маленький ночник в виде розы, который мать взяла для близнецов, не любивших темноты.

Когда они проснулись, мы одели их в чистое, причесали, помыли им лица, и теперь, сидя на полу, занятые головоломкой, они смотрелись хорошенькими и привлекательными. Головоломки были старые, и они точно знали, какую часть соединять с какой, поэтому в основном шло соревнование на скорость: кто первый соберет больше фрагментов.

Вскоре, однако, игра им наскучила, и мы, посадив обоих на одну кровать, начали развлекать их историями, которые придумывались на ходу. Но и это близнецам быстро надоело, хотя мы были готовы продолжать, чтобы посмотреть, у кого лучше работает воображение. Следующими пошли в ход маленькие грузовики и легковые машины, извлеченные из чемоданов. Близнецы начали возить их по полу из Нью‑Йорка в Сан‑Франциско по маршруту, огибавшему кровати и проходившему между ножками стола, и снова испачкались. Когда мы совсем устали от них, Крис предложил сыграть в шашки, а близнецам посоветовал перевозить апельсиновую кожуру во Флориду, которая находилась в мусорном ведре.

– Ты можешь играть красными, – объявил он. – В отличие от тебя, я не верю, что черный – несчастливый цвет.

Я обиженно нахмурилась. Кажется, целая вечность прошла между рассветом и сумерками, и эта вечность меня необратимо изменила.

– Я не хочу играть в шашки! – гадко ответила я.

Бросившись на кровать, я прекратила бороться с собой, и мои мысли устремились вниз по бесконечному тоннелю страхов, подозрений и мучительных сомнений. Хотелось знать, сказала ли мама всю правду. И пока мы, все четверо, ждали ее появления, не было ни одного бедствия, о котором бы я не подумала. В основном это был пожар. Призраки и всевозможные чудовища жили на чердаке. Но в этой запертой комнате угроза исходила прежде всего от огня.

Время шло медленно. Крис в своем кресле продолжал посматривать на часы. Близнецы доползли до Флориды, избавились от апельсиновой кожуры и теперь не знали, что им делать. Не было океанов, чтобы их пересекать, потому что не было лодок. Почему мы не взяли игрушечный кораблик?

Я с неприязнью взглянула на картины с изображением адских мук и лишний раз поразилась уму и жестокости бабушки. Было просто несправедливо, что Господь так пристально наблюдал за четырьмя детьми, когда у тысяч других во всем мире дела обстояли намного хуже. На месте Бога с его всевидящим взглядом я бы не стала тратить время на оставшихся без отца детей, закрытых в спальне. Я бы обратила внимание на что‑нибудь более интересное. Кроме того, папа был там, на небесах, и должен был попросить Бога заботиться о нас и закрывать глаза на некоторые наши ошибки.

Несмотря на мои возражения, Крис отложил книгу и принес коробку с большим количеством фигур для сорока разных игр.

– Что с тобой? – спросил он и начал расставлять красные и черные кружки на доске. – Что ты притихла и почему так испуганно выглядишь? Боишься, что я опять выиграю?

Боже, я просто не могла думать об играх. Я рассказала ему, как я боялась пожара и придумала, что в этом случае можно разорвать простыни и связать их в подобие лестницы, чтобы добраться до земли: так делали герои многих старых фильмов. Потом, если бы начался пожар, например, сегодня ночью, мы смогли бы разбить окно и спастись, привязав близнецов себе на спину.

Ни разу не видела, чтобы голубые глаза Криса смотрели на меня с таким восхищением.

– Ну ты даешь! Фантастическая идея, Кэти! Мы поступим именно так, хотя, мне кажется, пожара и не будет. Честное слово, я рад, что ты не будешь вести себя как плакса‑вакса. То, что ты думаешь о будущем и планируешь непредвиденные ситуации, показывает, как ты взрослеешь, и это мне нравится.

Боже мой, через двенадцать лет непрерывных усилий я наконец добилась его одобрения и уважения, достигнув цели, которую считала недостижимой. Было приятно узнать, что мы можем ладить друг с другом, долго находясь вместе. Мы обменялись улыбками в знак того, что вместе мы постараемся выжить и дождаться конца недели. Возникшее между нами чувство товарищества создавало некоторую надежность, своего рода луч света в темном царстве.

Но нашим ожиданиям суждено было разбиться вдребезги.

В комнату вошла мать странным шагом и с непонятным выражением лица. Мы так долго ждали ее возвращения, но почему‑то оно совсем не вызвало ожидаемой радости. Может быть это было из‑за бабушки, которая следовала за ней по пятам со своим непреклонно‑твердым злобным взглядом серых глаз и от вида которой наш энтузиазм быстро улетучился.

Я непроизвольно поднесла руку к лицу. Случилось что‑то ужасное. Я это знала! Я это точно знала!

Мы с Крисом сидели на кровати и играли в шашки, время от времени смотрели друг на друга, сдвигая покрывало.

Одно правило нарушено… Нет, два: смотреть друг на друга запрещено, и кровати должны быть в идеальном состоянии.

Близнецы рассыпали по всему полу части головоломки, их машинки и кубики валялись повсюду, поэтому комнату тоже нельзя было назвать аккуратно прибранной.

Итак, уже три правила.

Кроме того, мальчики и девочки вместе были в ванной.

Может быть, мы нарушили еще что‑нибудь, ведь мы должны были считать что, чем бы мы ни занимались, Бог и бабушка постоянно общаются друг с другом.

  • Явление восьмое
  • Нимало.
  • О ФАКТОРЕ УЧЕБНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ
  • Глава 3. Наиболее часто встречается при органических поражениях головного мозга
  • Глава 14. Бояре и самозванец
  • Практичне заняття 8.
  • Дисплей на лобовом стекле автомобиля.
  • Кошмары разума 3 страница
  • Понятие, виды и особенности аграрных правоотношений
  • Глава 4. Личность
  • Історичний розвиток предмету філософії.
  • FUCK TEN OTHER WOMENS.
  • Не угрожайте, что бросите занятия
  • Системная организация оповещения о попытках вторжения
  • Арллур. Мрачно-торжественная процессия конвоиров-Арканов отэкскортировала свою бесценную
  • Zipfelmütze
  • Начальник оперативного штаба пожаротушения
  • Технические средства организации прерываний
  • Тематика: Эзотерика/Практическая эзотерика 5 страница
  • Новый образ себя