Теннесси Уильямс. Трамвай "Желание" 5 страница

СТЭНЛИ. Покатит, как миленькая, еще радехонька будет.

СТЕЛЛА. Нет, не покатит; нет, не покатит!

СТЭНЛИ. Покатит! Это мое последнее слово. Во вторник уедет, и никаких!

СТЕЛЛА. Что с ней будет? Куда ей деваться?

СТЭНЛИ. У нее все известно наперед - пойдет как по писаному.

СТЕЛЛА. Что ты хочешь сказать?

Все та же песенка Бланш.

СТЭНЛИ. Эй, канарейка! Распелась? А ну-ка давайте из ванной! Сколько раз повторять?

Дверь из ванной распахивается, со звонким смехом выпорхнула Бланш, но когда Стэнли проходит мимо, в лице ее мелькнул ужас. А он и не взглянул на нее, проходит в ванную, хлопнув дверью.

БЛАНШ (беря щетку дня волос). Ох, до чего же все-таки хорошо после долгой горячей ванны! Такая благодать... как прохладно, как легко на душе...

СТЕЛЛА (из кухни, печально и недоверчиво). Правда, Бланш?

БЛАНШ (с силой проводит щеткой по волосам). Да - такой прилив сил. (В руке ее весело зазвенел высокий стакан виски со льдом.) Горячая ванна да холодный виски - и вся жизнь предстает совершенно в новом свете. (Глянула из-за драпировки на Стеллу и перестает причесываться.) Что-то случилось! Что?

СТЕЛЛА (поскорее отворачиваясь в сторону). Ну что ты, Бланш, ничего не случилось.

БЛАНШ. Неправда! Случилось... (Расширившимися от страха глазами смотрит на Стеллу, та делает вид, будто поглощена приготовлением стола.)

Где-то далеко-далеко пианино захлебнулось в бешеном пассаже и смолкло, словно мелодия со всего разгону налетела на что-то, сорвалась и - вдребезги...

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Три четверти часа спустя.

За большими окнами - город, уже почти неразличимый в золотистых сумерках. Отблеск заката пламенеет на водонапорной башне или большой нефтяной цистерне, выходящей на пустырь, за которым открывается вид на деловую часть города. Она пунктирно обозначена вдали светящимися точками окон - зажгли свет или еще не погас на них закат. За столом - трое, невеселая праздничная трапеза идет к концу, СТЭНЛИ поглядывает мрачновато, словно задумал недоброе. СТЕЛЛА смущена и печальна.

На лице БЛАНШ застыла деланная, натянутая улыбка.

Четвертый прибор на столе так и остался нетронутым.

БЛАНШ (прерывая общее молчание). Отпустили бы хоть какую-нибудь шуточку, Стэнли. Ну, расскажите же что-нибудь, а? Что это на вас на всех вдруг нашло - не пойму. Потому что я отвергнута поклонником, да?

Стелла делает жалкую попытку рассмеяться.



Да, такого со мной еще не случалось, а опыт у меня немалый, и каких только мужчин я не знавала на своем веку, но чтобы самая настоящая отставка... Ха-ха! Не знаю уж, что и думать... Ну, расскажите же, Стэнли, анекдот, да посмешней. Нужно же разрядить атмосферу.

СТЭНЛИ. По-моему, до сих пор вы моих анекдотов не одобряли, Бланш.

БЛАНШ. Нет, если занятно и без непристойностей, то почему же?

СТЭНЛИ. Да где мне - у вас слишком тонкий вкус, еще не угодишь.

ЕЛАНШ. Тогда давайте уж я сама.

СТЕЛЛА. Правда, Бланш, расскажи! Тряхни стариной.

Вдали зазвучала музыка.

БЛАНШ. Ну, что ж... только что бы вам такое... Сейчас, сейчас, надо заглянуть в наш репертуар. Ах да! обожаю эти - из цикла о попугаях. А вы?.. Ну, ладно - об одной старой деве и попугае. Так вот, был у этой старой девы попугай, отчаяннейший сквернослов - такие знал виртуозные загибы, похлеще мистера Ковальского.

СТЭНЛИ. Х-ха!

БЛАНШ. И утихомирить этого попугая было только одно средство - набросить на клетку покрывало, тогда он решал, что настала ночь и пора на боковую. И вот как-то раз - а дело было утром - только старая дева откинула с клетки покрывало на день, как вдруг... кого бы вы думали, видит у входа?.. Священника! Ну, она со всех ног к попугаю и поскорее - покрывало на клетку, и только уже после этого впускает священника. Попугай себе сидит смирнехонько, тихо, как мышь; но стоило ей спросить гостя, сколько ему положить сахару в кофе, как тот вовсю; (свистит)... да как ляпнет: "Ну, черт его подери, и короткий же выдался нынче денек!" (Запрокинула голову, смеется.)

Стелла тоже делает безуспешные попытки казаться веселой.

Стэнли - ноль внимания на всю эту побасенку.

Он словно ничего не слышал, - тянется через весь стол, подцепил вилкой последний кусок торта и аппетитно пожирает его, ухватив прямо рукой.

Насколько я понимаю, мистеру Ковальскому не смешно.

СТЕЛЛА. Мистер Ковальский ведет себя по-свински и увлекся настолько, что до остального ему и дела нет.

СТЭНЛИ. Правда твоя, детка.

СТЕЛЛА. Как ты весь извозился - лицо, руки... смотреть противно! Иди умойся и помоги мне убрать со стола.

СТЭНЛИ (швыряет свою тарелку на под). А я вот как убираю со стола. (Крепко схватив ее за руку.) Не смей так обращаться со мной, брось эту манеру раз и навсегда. "Свинья... поляк... противный... грязный... вульгарный..." - только и слышишь от вас с сестрицей; затвердили! Да вы-то что такое? Возомнили о себе... королевы! Помните слова Хая Лонга {Известный американский политический деятель фашистского толка, убитый в 1934 году, когда он был губернатором штата Луизиана.}: "Каждый - сам себе король". И здесь, у себя, я - король, так что не забывайтесь! (Сбросил со стола чашку с блюдцем.) Вот, я убрал за собой. Хотите, уберу и за вами?

Стелла тихо заплакала. Стэнли величественно прошествовал к двери и, стоя на пороге, закуривает. За углом, в баре, заиграли черные музыканты,

БЛАНШ. Что здесь происходило, пока я принимала ванну? Что он тебе Говорил? Стелла!

СТЕЛЛА. Ничего! Ничего! Ничего!

БЛАНШ. Я догадываюсь - про нас с Митчем. Да, да, ты знаешь, почему Митч не пришел, и не хочешь сказать!

Стелла безнадежно качает головой.

Я позвоню ему.

СТЕЛЛА. Лучше не надо.

ЕЛАНШ. А я позвоню.

СТЕЛЛА (убитым тоном). Не стоит, Бланш.

ЕЛАНШ. Но ведь так же нельзя, должен же кто-то объяснить мне, в чем дело! (Метнулась в спальню, к телефону.)

Стелла выходит на крыльцо и укоряюще смотрит на мужа. Тот, проворчав нечто невнятное, отворачивается.

СТЕЛЛА. Можешь радоваться - твоих рук дело... ни разу еще кусок не шел мне так поперек горла, как сегодня, когда я видела ее лицо и этот незанятый стул. (Заплакала.)

БЛАНШ (по телефону). Алло! Будьте любезны, мистера Митчелла. А-а!.. Если позволите, я оставлю свой номер. Магнолия девяносто-сорок семь. И передайте ему, что дело неотложное... Да, да, очень важное дело... Благодарю вас. (Потерянная, испуганная, задерживается у телефона.)

СТЭНЛИ (медленно обернулся к жене, грубо хватает ее в объятия). Уедет эта, родишь маленького, и все, все наладится. Снова заживем душа в душу, и все у нас пойдет по-прежнему. Как бывало. Помнишь? Какие ночи мы проводили вдвоем! Господи, солнышко мое, как привольно нам будет по ночам, ну, и пошумим там же мы тогда, а?.. Совсем как раньше!.. и снова побегут у нас разноцветные огоньки... и некого опасаться, что услышат - никаких сестер за занавеской!

Наверху громкий хохот, крики, взвизги.

(Негромко засмеялся.) Вон! - Стив с Юнис...

СТЕЛЛА. Вернемся. (Идет в кухню и принимается зажигать свечки, воткнутые в белый торт.) Бланш!

БЛАНШ. Да? (Возвращается к столу.) Ах, эти свечки - милые, милые, милые... Не зажигай их, Стелла, не надо.

СТЕЛЛА. Ну вот еще!

Вернулся в кухню и Стэнли.

БЛАНШ, Сбереги их на дни рождения маленькому. Пусть всю его жизнь светят ему праздничные свечи, и пусть глазенки его светятся, как два синих огонька, зажженных на белом именном торте...

СТЭНЛИ (усаживаясь). Какая поэзия!

БЛАНШ (промолчав, задумчиво). Зря я звонила ему, не стоило.

СТЕЛЛА. Да мало ли что могло случиться!

БЛАНШ. Такое не прощается, Стелла. Нельзя спускать обид. Пусть не думает, что со мной все позволено.

СТЭНЛИ. Черт, ну и жарища же из ванной - все еще полна пару.

КЛАНШ. Я уже трижды приносила вам свои извинения. (Вступает пианино.) Горячие ванны необходимы мне от нервов. Это называется гидротерапией. Вы - полячек, здоровый человек, существо без нервов; ну, и само собой понятно, откуда вам знать, каково это, когда от нервов места себе не находишь.

СТЭНЛИ. Никакой я вам не полячек! Выходцы из Польши - поляки, а не полячки. А я - стопроцентный американец, родился и вырос в величайшей стране на земном шаре и дьявольски горжусь этим, так что нечего называть меня полячком!

Зазвонил телефон.

БЛАНШ (словно того только и ожидала, встает). О, это меня, конечно, меня.

СТЭНЛИ. Еще неизвестно. Куда вы вскочили? (Не спеша направляется к телефону.) Слушаю!.. А-а, да, да, здорово, Мак! (Прислоняется к стене, с издевкой смотрит прямо в глаза Бланш тяжелым, пристальным взглядом в упор.)

Бланш испуганно прижалась к спинке стула. Стелла подалась вперед, положила ей руку на плечо.

БЛАНШ. Не надо, Стелла. Что с тобой? Что ты смотришь на меня так жалостливо?

СТЭНЛИ (орет). Тихо, вы!! Завелась тут у нас одна, все шумит... Валяй дальше, Мак... У Райли? Нет, у Райли я играть не хочу. Разругался с ним еще на той неделе... Я пока еще, кажется, капитан команды, а? Вот так... А тогда мы не играем у Райли... Да, на Уэст Сайд или в "Гала". Порядок, Мак. Пока. (Вешает трубку и возвращается к стешу.)

Бланш делает героические усилия, чтобы взять себя в руки, быстро отпивает глоток воды из своего бокала.

СТЭНЛИ (Словно не замечая ее, лезет в карман. Не спеша, с расстановкой, притворно дружеским тоном.) Сестрица Бланш, а я припас вам подарочек к именинам.

БЛАНШ. Ну, что вы, Стэнли... правда?.. Я никак не рассчитывала. Да и вообще, не знаю, что это Стелле вздумалось отмечать мой день рождения. Я-то предпочла бы и не вспоминать, что мне уже... двадцать семь! Да и что на него смотреть, на возраст - лучше не замечать!

СТЭНЛИ. Двадцать семь?..

БЛАНШ (поспешно). Ну, так что же за подарок, Стэнли?

Он медленно протягивает ей маленький конвертик.

Это правда мне?

СТЭНЛИ. Да. Надеюсь, понравится.

БЛАНШ. Да ведь это... это...

СТЭНЛИ. Билет! До самого Лорела! Автобус, прямым сообщением! На вторник.

Тихо, словно украдкой, зазвучала полька-варшавяночка и уже не умолкает. Стелла вскочила и отвернулась. Бланш попыталась улыбнуться - не вышло. Попробовала было рассмеяться - тоже не получается. Вскочила, выбегает в спальню. Хватается рукой за горло и тут же кинулась в ванную. Слышно, как она закашлялась, хрипит, словно давясь чем-то.

Ну, вот.

СТЕЛЛА. Надо тебе было! Без этого не мог?

СТЭНЛИ. А я от нее мало натерпелся? Забыла?

СТЕЛЛА. Незачем было бить ее так безжалостно - ведь ее и без того все, все покинули.

СТЭНЛИ. Благородная...

СТЕЛЛА. Да, благородная!.. Была. Ты не знал ее раньше. Какая она была! Не было человека добрей, самоотверженней. А ваш брат, такие, как ты, - растлили ее, втоптали в грязь, и то, что она такая, ваших рук дело.

Он проходит в спальню, снял рубаху, надевает спортивную - яркий сверкающий шелк.

(Идет за ним.) И ты после этого можешь играть, сшибать свои кегли?

СТЭНЛИ. Запросто.

СТЕЛЛА. Нет, не бывать этому. (Крепко вцепилась ему в рубашку.) Почему ты добиваешь ее?

СТЭНЛИ. Никого я не добиваю. Пусти. Порвешь ведь!

СТЕЛЛА. Нет, я хочу знать - почему? Отвечай - слышишь?

СТЭНЛИ. Когда мы с тобой познакомились, ты смотрела на меня, как на плебея. Что ж, правда твоя, детка. Да - плебей, да - из хамов! Ты показала мне тогда этот снимок: большой дом с колоннами. Я вытащил тебя из-за этих колонн, стащил к себе, вниз, и когда у нас побежали, засветились разноцветные огоньки, то лучшего тебе и не надо было! И разве мы не были счастливы, плохо нам было, пока она не заявилась к нам?

Стелла вся словно чуть подалась куда-то. Взгляд ее мгновенно становится сосредоточенно-отсутствующим, будто какой-то внутренний голос вдруг окликнул ее по имени. Осторожно-осторожно, слабо волоча ноги, с короткими передышками, направляется из спальни в кухню, придерживаясь за списку стула, дальше - за край стола, как слепая, как заслушавшаяся чего-то.

(Застегивает и заправляет рубашку в брюки, не слыша ответа Стеллы, повторяет.) Ну, разве не счастливы мы были? Плохо нам с тобой было вдвоем? Пока она не пожаловала к нам... эта!.. То ей не так, и это не этак, а я ей - обезьяна... (Замечает, что со Стеллой что-то творится.) Эй, Стелл, что с тобой? (Подбегает к ней.)

СТЕЛЛА (еле слышно). Проводи меня в больницу.

Он поддерживает ее и, тихо уговаривая, ведет к двери. Шепот его слышен все слабее. Ушли.

ГОЛОС БЛАНШ (напевает тихо и тоскливо). El pan de mais, el pan de mais, El pan de mais sin sal. El pan de mais, el pan de mais. El pan de mais sin sal {Кукурузная лепешка, кукурузная лепешка, кукурузная лепешка без соли (испан.).}.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Немного позднее. БЛАНШ, вся сгорбившись, в неудобной, напряженной позе, сидит в кресле, обитом диагональю в зеленую и белую полосу. Она в ярко-красном атласном халатике. На столе перед ней - бутылка и стакан. В бешеном темпе звучит мотивчик польки-варшавяночки. Музыка лишь слышится Бланш, и она поет, чтобы избавиться от этого наваждения и от ощущения обступившей ее со всех сторон беды. Губы ее беззвучно шепчут что-то - скорее всего, слова, которые пелись на мотив этой полечки. Рядом - электрический веер-опахало.

На улице появился МИТЧ. В синей спецовке - брюки и куртка из грубой бумажной ткани; небрит. Вышел из-за угла и поднимается на крыльцо. Звонит.

БЛАНШ (испуганно вздрагивает). Кто там?

МИТЧ (хрипло). Это я, Митч.

Полька обрывается.

БЛАНШ. Митч?! Сию минуту! (Заметалась, пряча бутылку в стенной шкаф; закрутилась перед зеркалом, наспех освежая лицо одеколоном и припудриваясь. Она так возбуждена, в таком нетерпении, дышит тяжело, прерывисто. Наконец - готова: подбегает к двери, впускает его.) Митч!.. Да вас, по правде говоря, и впускать бы не следовало - так вы обошлись со мной! Совсем не по-рыцарски. Но все равно... добрый вечер, любимый! (Подставила ему губы.) мое собственное. Что с вашей матушкой, Митч? Ей, видимо, хуже?

МИТЧ. Откуда вы взяли?

БЛАНШ. Но ведь у вас же что-то случилось?.. Нет, нет, не бойтесь, никакого перекрестного допроса не последует. Напротив, я... (Рассеянно, словно собираясь с мыслями, потерла лоб.)

Снова, словно приплясывая, вступает мотив полечки.

...я постараюсь сделать вид, будто совсем не замечаю в вас никакой перемены. Ну вот... опять эта музыка!

МИТЧ. Какая еще музыка?

БЛАНШ. Да все Та же! Полечка, которую играли, когда Аллан... Погодите-ка! - сейчас, сейчас...

Далекий револьверный выстрел.

(Словно тяжесть с плеч.) А, вот и он... выстрел! После него она, как правило, умолкает.

Полька постепенно замирает.

Да... вот и перестала.

МИТЧ. Вы что сегодня - чокнутая?

БЛАНШ. Сейчас посмотрим, не найдется ли у нас чего... (Подходит к стенному шкафу, притворяясь, что не знает, найдется там бутылка или нет.) Да, к слову, вы уж извините - не одета. Но ведь я, в сущности, уже совсем было поставила на вас крест. Вы что же, забыли, что званы на ужин?

МИТЧ. А мне уже и видеть вас больше не хотелось.

БЛАНШ. Минуточку. Мне здесь не слышно, а вы так скупы на слова, что не хотелось бы упустить ни одно...

Но он словно и не заметил, - проходит, не задерживаясь, будто ее и нет, прямо в квартиру.

(Со страхом глядит, как он прошествовал мимо, в спальню.) Боги мои, какая неприступность! И что за странный наряд... Да еще и небриты! Какое неуважение к даме... Но я вас прощаю. Прощаю, потому что вы пришли - и сразу на душе легче стало. Ваш приход угомонил эту польку, мотив которой засел у меня в голове - не отвяжешься. А у вас не бывает такого - засядет что-нибудь в голову, и никак не избавишься, нет? Да нет, конечно, вам ли, красная девица, с вашей-то силищей мучиться от навязчивых идей!

Все это время, пока она не подошла к нему, он не спускает с нее тяжелого, пристального взгляда. По всему заметно, что по дороге сюда он порядком хватил.

МИТЧ. А без этого - никак нельзя обойтись? (Показывает на электрический веер.)

БЛАНШ. Можно.

МИТЧ. Неприятная штука.

БЛАНШ. Так выключим, милый. Я и сама их недолюбливаю. (Нажала кнопку, выключателя, и электровеер, чинно откланявшись, замер. Смущенно откашливается, глядя, как Митч заваливается на постель в спальне и закуривает, но возразить не решилась.) Не знаю, найдется ли у нас что-нибудь выпить... еще не успела посмотреть.

МИТЧ. Это - Стэна... не надо мне его пойла.

БЛАНШ. А это - не его. Не все же здесь принадлежит обязательно Стэну. Есть в этом доме что-то и не его... Но что же я, собственно говоря, искала? Ах да... что-нибудь выпить. Мы тут весь вечер веселились до упаду, так что я и правда чокнутая. (Делает вид, что неожиданно для себя напала на бутылку.)

Он, закинув одну ногу на постель, смотрит на Бланш с брезгливостью.

Так, что-то нашлось. А вы, я вижу, по-южному, со всеми удобствами... Что же у нас тут такое, а?

МИТЧ. Раз не знаете, значит, не ваша.

БЛАНШ. Снимите-ка ногу с постели. Прямо на белое покрывало! Да, да, вам, мужчинам, до таких мелочей и дела нет. А я столько труда положила, чтобы навести в этом доме порядок.

МИТЧ. Да уж, только вашими молитвами...

БЛАНШ. Но вы же видели, что здесь было раньше, до моего приезда. Ну, а теперь... посмотрите только! Не комната - игрушка. И уж теперь так и поведется, у меня на этот счет строго... Не знаю, с чем это смешивают... или прямо так? М-м-м... сладко. Очень сладко... Ужасно сладко... Ба, да это же ликер... ну конечно! Да, да, так и есть - ликер.

Митч только проворчал что-то.

Боюсь, вам он будет не по вкусу. Попробуйте все-таки, а вдруг - понравится?

МИТЧ. Сказано вам было - не надо мне ничего из его запасов; сколько раз повторять! Да и вам нечего налегать, раз это его, а не ваше. Он и то уж жалуется, что вы набросились на его виски, как бешеная кошка.

БЛАНШ. Что за бред! И вы еще повторяете... вот уж чему никогда бы не поверила. Но я-то выше этого и не удостаиваю такое подленькое оговаривание даже ответа.

МИТЧ. Х-ха!

БЛАНШ. Что все это значит? Вы что-то задумали. По глазам вижу...

МИТЧ (вставая с постели). Что ж мы все сумерничаем?

БЛАНШ. А мне так больше нравится. В сумерках как-то уютней,

МИТЧ. Да я, кажется, так ни разу и не видел еще вас при свете.

Бланш беззвучно рассмеялась.

Ну да, ни разу.

БЛАНШ. В самом деле?

МИТЧ. Днем - ни разу.

БЛАНШ. И по чьей же вине?

МИТЧ. Днем вы не желаете показываться - все время так.

БЛАНШ. Да что вы, Митч, ведь днем вы на заводе.

МИТЧ. Но ведь есть же воскресенья. Сколько раз я вас звал в воскресенье погулять днем, и вечно у вас наготове отговорка. До шести вас не вытащишь, а там, глядишь, всегда найдется местечко, где света поменьше...

БЛАНШ. Сами вы что-то темните, Митч, - никак не возьму в толк, что у вас на уме.

МИТЧ. Да ничего особенного, Бланш. Просто я хочу сказать, что до сих пор так и не имел случая разглядеть вас по-настоящему. Так давайте-ка включим свет, а?

БЛАНШ (испугана). Свет? Какой еще свет? Зачем это?

МИТЧ. Ну, хоть вот эту лампочку под бумажным фонариком... (Срывает фонарик с лампы.)

БЛАНШ (ахнула и на миг словно онемела от ужаса). Зачем же так?

МИТЧ. А чтобы разглядеть вас как следует, без дураков.

БЛАНШ. Как-то даже и не верится... вы что, и правда решили поглумиться надо мной?

МИТЧ. А это не глумление - просто реализм.

БЛАНШ. А я не признаю реализма. Я - за магию.

Митч смеется.

Да, да, за магию! Я хочу нести ее людям. Заставлю их видеть факты не такими, как они есть. Да, я говорю не правду, не то, как есть, а как должно быть в жизни. И если тем погрешила, то будь я проклята именно за этот грех - ничего не имею против... Да не включайте же вы свет!

Митч подходит к штепселю. Включает свет и пытливо смотрит на нее, Бланш кричит, закрывает лицо руками. Он выключает свет.

МИТЧ (медленно, с горечью). А вы, оказывается, постарше, чем я думал, да ладно, это бы еще куда ни шло. Но все остальное... господи! Звон о старомодности ваших идеалов, эта баланда, которую вы тут травили все лето. Ну, что вы - не девочка, что вам уже не шестнадцать, я, конечно, и сам соображал. Но я был таким дураком и верил, что вы со мной играете без обмана.

БЛАНШ. А кто вам сказал, что я "играю" краплеными? Мой любящий зять? Вот кому вы поверили.

МИТЧ. Да я сначала обозвал его треплом. А потом выяснил, как обстоит дело. Сперва обратился к нашему снабженцу, тот постоянно бывает в Лореле. А потом связался по междугородному и потолковал с этим торгашом.

БЛАНШ. С кем, с кем?

МИТЧ. С Кифейбером.

БЛАНШ. Кифейбер... торговец из Лорела. Да, знаю... все, бывало, свистит мне вслед на улице. Я поставила его на место. И вот теперь - отплатил, возводит напраслину, всякие небылицы.

МИТЧ. Кифейбер, Стэнли, Шоу - трое! - ручаются за подлинность этих небылиц!

БЛАНШ. А-а! Та-рран-там-тан, трое влезли в чан! И стал помойным чан...

МИТЧ. Скажете, вы не жили в отеле "Фламинго"?

БЛАНШ. Во "Фламинго"? Ну, что вы... В "Тарантуле"! Вот где я жила - гостиница под вывеской "У тарантула в лапах".

МИТЧ (сбитый с толку). Тарантул?..

БЛАНШ. Ну да! огромный паучище... К нему я и завлекала свои жертвы. (Налила себе в стакан.) Да, я путалась с кем попало, и нет им числа. Мне все чудилось после гибели Аллана... что теперь одни только ласки чужих, незнакомых, случайно встреченных, которые пройдут мимо и все, - могут как-то утолить эту опустошенную душу... Пожалуй, со страху... Да, да, то был именно ужас, он-то и гнал меня, и я в панике металась от одного к другому, рыскала в поисках опоры - хоть какой-нибудь! - ...где придется, с кем придется - что уж тут было собой-то дорожиться!.. дошло, наконец, и до одного семнадцатилетнего мальчугана... да кто-то возьми и напиши директору школы: "Эта особа позорит звание учительницы!" (Засмеялась, запрокинув голову: так судорожно - то ли смех, то ли рьщание... И слово в слово повторила: "Эта особа..." Горло у нее перехватывает, выпила.) Справедливо? Да, пожалуй... наверное, позорила... как смотреть... Ну, и приехала - а вот и мы! Больше-то мне податься было некуда: все, уже пошла на слом. Знаете, каково это - пойти на слом? Вдруг оказалось, что молодости-то уже нет и в помине - закрутилась и словно вихрем унесло... и вот встречаю вас. Вам нужен друг - сами говорили... и мне - тоже. Я благодарила бога, что он послал мне вас... вы казались таким надежным - спасительная расселина в каменных кругах жизни, прибежище, которое не выдаст! Теперь ясно - не мне было просить от жизни так много, не мне было надеяться. Кифейбер да Стэнли с Шоу ославили зарвавшуюся аферистку на весь белый свет.

Молчание.

МИТЧ (уставился на нее, не зная, что теперь думать). Вы врали мне, Бланш.

БЛАНШ. Бросьте... не врала!

МИТЧ. Все было ложью, ложь на лжи, и на словах и в мыслях - одно вранье!

БЛАНШ. Неправда! В сердце своем я не солгала вам ни разу...

Из-за угла дома показалась торговка - слепая МЕКСИКАНКА в черной шали. В руках у нее связки вырезанных из жести цветов, которые в таком почете у мексиканской бедноты - бойко идут на похороны, да и на все другие торжественные события... Выкликает она еле слышно, едва разберешь - неясно вырисовывающаяся фигура, вдруг возникшая на улице.

МЕКСИКАНКА. Flores. Flores. Flores para los muertos. Flores. Flores... {Цветы. Цветочки. Цветы для умерших. Цветочки. Цветочки... (испан.).}

БЛАНШ. Что, что?.. Ах, да, кто-то за дверью... (Идет к двери, открыла, смотрит: прямо перед ней - мексиканка.)

МЕКСИКАНКА (в дверях, протягивая Бланш несколько жестяных цветов). Flores. Flores para los muertos...

БЛАНШ (в страхе). Нет, нет, не надо! Пока - не надо! Пока - не надо!.. (Шарахнулась от мексиканки назад, в дом, поспешно захлопнув перед той дверь.)

МЕКСИКАНКА. Flores. Flores para los muertos...

Зазвучал мотив полечки.

БЛАНШ (словно сама с собой). Все идет прахом, рушится, выветривается... А люди - каются, попрекают друг друга... "Сделай ты то-то и то-то, так мне бы не пришлось делать того-то и того-то"...

МЕКСИКАНКА. Coronas para los muertos... {Венки для умерших... (испан.).}

БЛАНШ. Наследство умерших... Х-ха! Да и еще разное добро в придачу... наволочки в пятнах крови, например!.. "Нужно ей сменить белье"... "Хорошо, мама! Но ведь есть прислуга, так, может быть, негритянка сменит?"... Нет, конечно, прошли те времена. Все прошло, ничего не осталось. Только...

МЕКСИКАНКА. Flores.

БЛАНШ. Смерть... Я, бывало, по одну сторону кровати, она - по другую, а смерть - тут же, под боком... А мы - не решаемся и вида подать, все притворяемся, что знать не знаем, что и не слыхали про такую.

МЕКСИКАНКА. Flores para los muertos. Flores. Flores.

БЛАНШ. А что противостоит смерти? Желание, любовь. Так чему же вы удивляетесь? Есть чему удивляться!.. Неподалеку от "Мечты" - тогда она еще была нашей, - находился военный лагерь, где муштровали новобранцев. И каждую субботу по вечерам ребята отправлялись в город и напивались.

МЕКСИКАНКА (совсем тихо}. Coronas...

БЛАНШ. ...а на обратном пути - бывало, уж и на ногах-то не стоят! - заворачивали к нам и выкликали под окнами: "Бланш!.. Бланш!" Старушка была совсем уже глуха и ни о чем не догадывалась. А я... я не упускала случая улизнуть и откликнуться на их зов... А потом патруль собирал у нас на лужайке их бездыханные тела в грузовик... и - в путь-дорогу...

МЕКСИКАНКА, не спеша, поворачивается, бредя обратно, ее заунывные причитания затихают. Бланш подошла к туалетному столику, оперлась. Молчание. Митч встает и решительно направляется к ней. Полька замирает, Митч обнял Бланш, держит ее за талию, попробовал повернуть лицом к себе.

БЛАНШ. Что вам еще?

МИТЧ (неуверенно обнимая ее). То, чего я не мог добиться все лето.

БЛАНШ. Ну, так женитесь на мне, Митч.

МИТЧ. Да, пожалуй, теперь уж всякая охота пропала.

БЛАНШ. Значит - нет?

МИТЧ (отпуская ее). Вы не настолько чисты, Бланш... Ну, как вас введешь в дом, ведь там - мама.

БЛАНШ. А раз так - уходите.

Он пристально смотрит на нее.

Чтоб духа вашего здесь не было... а то я подниму на ноги всю улицу! (У нее начинается истерика.) Чтоб духа вашего не было, или я переполошу всю улицу...

Он все так же не спускает с нее испытующего взгляда.

(Кидается к окну, к этой огромной раме, в которую вставлен светлый квадрат нежной синевы ночного летнего неба... и кричит, как безумная.) Пожар!.. Пожар!.. Горим!..

МИТЧ с перепугу разинул рот и поскорее - в дверь. Неуклюже затопал по лестнице и скрывается за углом - Бланш, шатаясь, отошла от окна, опускается на колени. Где-то далеко-далеко, медленно, тоскливо-зазвучало пианино.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Прошло еще несколько часов. Ночь.

Спровадив Митча, БЛАНШ налегла на выпивку, не жалея сил. Выволокла свой кофр на середину спальни. Он стоит раскрытый и весь завален яркими цветастыми платьями. Так, за выпивкой и разборкой туалетов, она мало-помалу развеселилась и дошла до экстаза, в котором все радужно и море по колено; тут-то она и вырядилась в это порядком перепачканное и мятое вечернее платье белого атласа и сбитые серебряные туфельки с каблуками, осыпанными бриллиантами. Сейчас прилаживает перед трюмо свою тиару из рейнских камешков и в восторженном самозабвении шепчет, словно она в обществе невидимо толпящихся вокруг нее поклонников.

БЛАНШ. А не отправиться ли нам всем искупаться, на плотину у старой каменоломни - поплаваем при лунном свете, а? Только вот кто же в состоянии сесть за руль?.. все мы такие пьяные. Ха-ха! Самое лучшее, когда голова гудит: поплаваешь - и как рукой снимет. Только берегитесь - там, где затопленный карьер, хоть и глубоко, нырять надо с оглядкой, а то стукнешься головой о выступ - вынырнешь только через день... (Дрожащей рукой подносит ручное зеркало к лицу, чтобы рассмотреть себя поближе. Всхлипнув, с такой силой хватила им по туалетному столику, что зеркало разбивается. Застонала негромко, делает тщетную попытку подняться на ноги.)

На улице, из-за угла, показался СТЭНЛИ. Он все в той же спортивной рубашке ярко-зеленого шелка. С его появлением вступает простенький балаганный оркестрик, издали неназойливо вторящий последующей сцене. Вот он уже и на кухне, хлопнула закрывшаяся за ним дверь. Взглянув на Бланш, негромко присвистнул. Он в легком подпитии, по дороге прихватил домой несколько квартовых бутылок пива.

Дата добавления: 2015-08-28; просмотров: 8 | Нарушение авторских прав

  • Кафедра гражданского процессуального и трудового права
  • Фінансово-кредитне забезпечення
  • Стаття 11. Компетентність та добросовісність
  • Требования к освещению помещений и рабочих мест с ВДТ и ПЭВМ
  • Державному іспиті по стоматології. 1. Матеріальне забезпечення:
  • Философии науки
  • Какой спорт выбрать
  • Глава 20. Теперь, когда мир, в котором мы обитаем, огрубил наши сердца и сделал их
  • Матрица № 3. Проблемное поле предприятия (Пример)
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАРТ 1976 5 страница
  • КАК ИСПОЛЬЗОВАТЬ НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ЭНЕРГИИ
  • Что должна раскрывать методика в человеке?
  • ОРГАНИЗАЦИОННЫХ СОБРАНИЙ
  • 13 страница. - Мммм - ответил Джеймс, тряся головой и с силой натирая лицо ладонями
  • ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ И ОПРЕДЕЛЕНИЯ
  • ВВЕДЕНИЕ.
  • Модификации стандартной транспортной задачи
  • Сердце (сокровенная суть) распространения книг 5 страница
  • Военно-политические отношения России и Швеции
  • Нелинейный метод начисления амортизации 1 страница